Над замком восходит солнце

      На небосводе не появляется новая звезда, когда перед рассветом в мире становится на одного человека больше. Шумный, бесконечный, торопливый, пропитанный запахом Темзы и чёрного кофе Лондон не зажигает разноцветные огоньки где-нибудь на ярмарочной площади, когда малыш по имени Мордред делает свой первый вдох.       Звезда стремительно падает куда-то за лес, оставляя за собой длинный шлейф и заставляя редких очевидцев восхищённо ахнуть.       Юный Мордред вырастает в уютных кварталах, где соседи знают друг друга всю жизнь и знакомы слишком хорошо, чтобы даже вешать занавески на окна первых этажей: стройные белые домики, красные, зелёные, синие двери с молоточками разных форм и витающее в воздухе чувство спокойствия. Мордред растёт в самой благополучной семье, где по выходным устраивают семейные просмотры фильмов или научно-фантастических передач и готовят самые вкусные лимонные булочки, и мальчик с уверенностью говорит, что счастлив: ведь как может быть иначе?       Мордред становится старше, и уверенность его колеблется. Почему-то — он затрудняется с ответом — его неумолимо тянет вдаль, где Мордред никогда не был, ему хочется узнать, кто он такой, ведь есть нечто иное, не то, что он знал раньше, есть то, что может найти лишь он сам. Мордред всё ещё рад, что живёт той жизнью, которая у него есть, но привычное существование иррационально кажется ему слишком комфортным. Как будто это что-то неправильное. И поэтому ему нужно искать приключения, рваться куда-то вперёд и снова и снова находить новые грани этого мира. Ехать за город, на новые экскурсии, в другой конец Лондона, к морю, но больше всего тянет — в Корнуолл, где он никогда не бывал (никогда ли?). Мордред не может объяснить собственной неусидчивости, ведь зачем человеку, у которого есть дом, семья и место учёбы, вечно стремиться вдаль, где его явно никто не ждёт? Ответ на этот вопрос теряется в штормах сознания и так и не получает осмысленного ответа.       За видимым спокойствием, за взглядом широко распахнутых, почти полупрозрачных предштормовых глаз, за обманчивой внешностью миловидного юноши скрывается сильная личность и гораздо больше противоречий, чем кто-либо может себе представить. Мордред не устаёт испытывать себя на прочность, словно доказывая самому себе, что достоин… чего? Его мысли каждый раз обрываются на одном и том же месте. В какой-то момент он решает, что важно просто быть достойным человеком, а заканчивать фразу, будто бы доносящуюся из далёкого и почти чужого прошлого, не так уж и обязательно.       Мордред любит теряться в лесу и снова находиться, блуждая между деревьями: ни компасов, ни карт, ничего — только собственное чутьё. Ему кажется, что шелест изумрудно-зелёных листьев и шероховатые прикосновения древесной коры отпечатаны где-то в его природе и являются залогом личного благополучия — поход в лес гарантирует душевное равновесие ещё на долгий отрезок времени. Если зажмуриться, то можно услышать кое-что ещё, Мордред в этом уверен. Он закрывает глаза, вслушивается в тишину и почти ловит отзвуки голосов, которые принадлежат кому-то знакомому, но кого здесь быть не должно. Есть что-то ещё — но поймать это Мордред не успевает, так как картинка в голове стремительно гаснет, не оформляясь в полноценную мысль.       Однажды он, поддаваясь сиюминутному порыву, запрыгивает в уже отъезжающую от платформы электричку поздним вечером, желая оказаться подальше от всего: устал от сырости Лондона, устал от бесконечных конспектов и домашних заданий, устал от собственных мыслей, бьющихся о внутреннюю стенку черепа подобно маленькой лодке о каменный мыс. Электричка прокурена насквозь, дым словно витает в воздухе, сворачиваясь в кольца и маленьких дракончиков, в электричке холодно и слишком пусто, но Мордреду, который прислоняется лбом к поцарапанному стеклу и смотрит на проплывающие мимо огоньки города, это даже нравится: особый шарм ночных путешествий невесть куда.       Он думает о чём-то хорошем и забывает об оставшихся позади неурядицах — ровно до тех пор, пока состав не останавливается с оглушительным скрипом колёс на станции посреди ничего — а Мордред почти в панике вылетает из вагона, осознавая, что стрелка часов подползает к часу после полуночи, станцию освещает желтоватый одинокий фонарь, вокруг — лес, почему-то отнюдь не успокаивающий, а рядом — ни души. «Чёртчёртчёрт», — шепчет парень, судорожно выдыхая в тщетных попытках успокоиться и думая, что ему теперь делать, когда электричка наверняка была последней. Как назло, связь пропадает, да и откуда, в самом деле, взяться мобильной сети чёрт пойми где? Искать его сегодня вряд ли будут, потому что родители с ночёвкой ушли в гости, и это чуть придаёт Мордреду уверенности: ситуация всё больше похожа на увлекательное, но рискованное приключение, хоть он и понятия не имеет, как отсюда выбираться.       Он бредёт прочь со станции в выбранном наугад направлении и лишь надеется, что не ошибся, и дорога не заведёт его туда, откуда он вряд ли выберется. Чутьё его не подводит, и он успокаивается: спустя четверть часа он выходит к трассе. Небо внезапно кажется высоким-высоким, а звёзды россыпью искрятся на чернильном полотне. Изо рта вырывается пар, в кудрях поселяется ветер, треплет беспокойные вихры, словно подбадривая. «Хоть бы кто проехал мимо», — мимоходом думается ему, пока по венам разливается свобода.       В темноте вспыхивает яркой молнией свет фар мотоцикла, и Мордред машет рукой: вдруг остановится, вдруг скажет, куда занесло горе-путешественника и искателя приключений на свою голову.       Мотоциклист стаскивает с себя шлем, встряхивает пышными волосами до плеч и смеющимся голосом сообщает, что до Лондона ещё час езды, какого дьявола ты здесь забыл, приятель? садись уж, я подброшу.       Дома тихо, пусто и после леса — отчаянно тесно. Мордред снимает с ботинка прицепившийся кленовый лист, по которому начинает разливаться алая осень, и ложится спать, представляя с закрытыми глазами, будто он спит не на мягкой кровати со свежими простынями, а в лесу, в походе, с плащом под головой. Ему снится полузабытый замок из древности. «Кажется, испытание пройдено», — между сном и явью говорит он самому себе, а наутро забывает эту странную фразу. ***       Чуть смущённая, но по-своему очаровательная улыбка загорается на лице Мордреда часто: только отчего-то не ладятся близкие отношения. Все, кто окружает его, приветливы и добры, как и он сам, но юноша в любом коллективе чувствует себя словно не к месту: не тот, не здесь, из другого мира. Однако со временем в подсознании что-то встаёт на своё место, и Мордреду почти не причиняет неудобства факт собственного одиночества, кажущийся хоть немного правильным в бурном водовороте неясных, нечётких эмоций. Почти — потому что вместо одногруппников должен быть кто-то другой. Он точно знает, что должен.       Когда его впервые в жизни выгоняют с занятия — заболтался с приятелем из группы прямо на лекции, в красках пересказывая старую историю с электричкой и случайно заглушая лектора, — все метания Мордреда достигают своего пика. Он приходит домой в абсолютном, полнейшем смятении, не в состоянии ответить себе ни на один, даже разумный вопрос. Мордред закидывает сумку с конспектами в угол комнаты, стены которой обклеены постерами, винтажными картами и фотографиями лесных пейзажей, закрывает за собой дверь, забывая, что дома — никого, сползает по ней спиной на пол и чувствует, как впервые за бесконечно долгое время в его глазах закипают настоящие слёзы.       Для него такая редкость. Меланхолия — случается. Слёзы — почти под личным запретом.       Солёные капли падают с длинным ресниц, бегут ручьями по бледным скулам, оставляют следы на футболке и заставляют судорожно всхлипывать. Мордред не понимает, почему расстроился настолько сильно, ведь пропущенная лекция — такая абсурдная ерунда по сравнению с тем, что гложет его всё время.       «Я хочу домой», — шепчет он, осознавая, что уже и так дома. В груди начинает жечь ещё горячее, раскаляясь мучительным пламенем. Ему отчаянно хочется вернуться.       Солнечные лучи медленно ползут по стенам прочь из его комнаты, уступая место закатному свету, окрашивают потолок в красно-оранжевый. В душе разгорается жажда поиска и стремления к чему-то, что делается всё понятнее, но в то же время слишком запутывает. Мордреду нужен воздух. Ему чертовски не хватает воздуха.       Он выбегает из дома, надеясь, что вместе с небольшой прогулкой из головы выветрятся надоедливые мысли, разъедающие его изнутри. На улице чуть прохладно, что как нельзя кстати для пылающих щёк, автобус подъезжает почти сразу и едет без пробок. Мордреду даже неважно, куда. Просто ехать и выйти тогда, когда захочется. Он выскакивает из автобуса неподалёку от Тауэра и бредёт вдаль. Рядом с замком почему-то комфортней. Почему-то — правильней.       Словно его что-то зовёт.       Мордред помнит, что последний вкус, который отпечатался в памяти, — вкус шоколадного мороженого, которое он неторопливо поглощает на набережной, последний запах — запах сирени, распускающейся около Вестминстерского аббатства, последнее видение — яркая вспышка, мелькающая на мгновение и тут же гаснущая в его голове.       Сознание темнеет до тех пор, пока Мордред не решает, что пора вернуться. И он знает, куда.       Первое, что видит перед собой юный рыцарь, — взгляд небесно-голубых глаз. Он чувствует запах леса и понимает, что лежит на земле, в спину упирается древесный корень, а голова нещадно ноет в области затылка. Прежние воспоминания стремительно гаснут подобно сну — будто они и были сном.       — С возвращением, Мордред. Мы уже начали беспокоиться.       — Да, вдруг ты решил вздремнуть прямо посреди похода, — со смешком добавляет ещё один голос чуть поодаль, который определённо ему знаком.       — Голова не болит? Ты сильно ударился при падении.       Мордред расплывается в улыбке. Все неприятные ощущения отходят на второй план, а в душе поселяется — пожалуй, впервые за долгое время — ощущение абсолютной, всепоглощающей правильности. Даже с опасностями, угрозами и отсутствием постоянного уюта. На небе этой ночью обязательно зажжётся ещё одна звезда.       Кажется, он наконец-то попадает домой.