Над замком восходит солнце

      — Эмрис, — рычит Артур, метая из глаз молнию. Этой молнией, пожалуй, можно если не испепелить, то обескуражить уж точно, но только Мерлина трюк не берёт: тот вскидывает голову и с вызовом смотрит в ответ.       — Мы теперь называем друг друга по фамилиям вместо красноречивого никак? — Мерлин иронично вздёргивает бровь, щёлкая ручкой и складывая руки на груди.       — Смойся с моего места.       Мерлин обводит издевательским взглядом огромную аудиторию, стремительно заполняющуюся студентами, и делает вид, что задумывается. Артур, привыкший, что желающих поспорить с ним не так уж много, на мгновение чувствует внутри искру изумления.       — Где-то подписано, что оно твоё? Не заметил даже.       — Не беси, — Артур наклоняется к сидящему Мерлину и угрожающе кивает на место рядом. — Я застолбил его ещё на позапрошлой лекции, так что будь добр, сдвинься и не заставляй меня топать вниз на самый первый ряд.       — На твоём месте я бы поторопился и сел уже хоть куда-то, — Мерлин расслаблен внешне, но внутри словно держит наготове меч и щит. — Хотя, может, первая парта пошла бы тебе на пользу — вдруг перестанешь трещать всю пару напролёт, мешая другим, и начнёшь учиться.       Артур набирает в лёгкие побольше воздуха, чтобы уже отнюдь не тихо заявить, что его, Мерлина, артурова учёба касается в последнюю очередь, что плевать он хотел на его мнение и что если он сейчас же не освободит место, то… Что случится в ином случае, додумать Артур не успевает: снизу доносится надтреснутый, словно старое стекло на помутневшем стакане, голос преподавателя, появляющегося, по закону подлости, в самый неподходящий момент.       — Господа студенты, занимаем места и начинаем лекцию… вас, мистер Пендрагон, касается тоже, немедленно прекратите дискуссию с мистером Эмрисом.       Мерлин растягивает губы в ухмылке, полагая, что этот раунд остался за ним, а Артур — не терпящий поражений и оттого в два раза злее — спускается на ту самую первую парту.       Они встречаются трижды в неделю на потоковых лекциях по мировой истории: этого хватает, чтобы окончательно утвердиться в мысли, что мирно сосуществовать эти двое просто не в состоянии. Если Мерлин, студент исторического, с восторгом слушает лектора, почти с восхищением ловит каждое слово и умудряется даже после пары задержаться с парочкой уточняющих вопросов, то Артур — будущий политолог, как хочется думать его отцу, одному из первых лиц политической элиты, и как совсем не хочется самому Артуру, — терпеть не может эти предобеденные лекции. Слишком скучно: преподаватель — тот ещё зануда, умудряющийся даже интереснейшие сказания о походах Вильгельма Завоевателя превратить в уныние, от которого хочется повеситься, все мысли медленно начинают уплывать в парк, куда Пендрагон регулярно смывается на весь обеденный перерыв, а ещё — и это гнетёт в разы сильнее — невыносимо бесит собственным присутствием тот чудной Эмрис, назвать которого по имени у Артура даже в голове почему-то не выходит.       Артур готов поклясться, что из сотни студентов, приходящих в эту залитую солнцем аудиторию, где на пятнадцатой минуте пары воцаряется полусонный галдёж, добросовестно пишет лекцию лишь один человек, а потому и не испытывает особых терзаний совести относительно собственного безделья: для приличия выжидая четверть часа, он разворачивается к сидящему рядом Гвейну и начинает болтать. Быть тихим Артур не умеет, и это факт. Быть тихим, когда по соседству сидит Гвейн, — задачка из области невозможного, а потому очень скоро сдержанный шёпот перерастает во вполне себе ощутимый гул, слышатся смешки и глухие всхлипы, когда Гвейн пытается не захохотать в голос и утыкается лицом в парту. И если Гвейна Мерлину почему-то жаль, то Артура хочется убить медленно и мучительно сразу по окончании пары.       Конечно, Мерлин держится: он прикусывает губу и дышит на счёт, чтобы не позволить себе сорваться, пытается игнорировать отвлекающий шум, раздающийся в двух метрах от него (не спасает даже разделяющий их ряд парт), но тщетно — Артур, кажется, однажды таки ловит на себе многообещающий взгляд Мерлина и начинает вертеться в несколько раз усерднее, чтобы только посильнее выбесить примерного студента.       «Я прикончу тебя сразу же, как только прозвенит звонок», — думает Мерлин, с негодованием шкрябая ручкой по столу и прожигая Артура возмущённым взглядом.       «Посмотрим, как в следующий раз ты будешь спорить, если сейчас пропустишь всю лекцию», — с удовольствием думает Артур, чувствуя в сердце приторно-гадкое удовлетворение от процесса доведения сокурсника до белого каления.       Не то что Артур ставит своей целью вылететь из колледжа: вовсе нет, он даже не собирается попасть ни на одну пересдачу в конце модуля, но нежелание учиться на нелюбимую профессию берёт своё. Спорить с отцом — дело заведомо гиблое, и сколько бы Пендрагон ни убеждал, что в гробу он видал эту политологию, а заниматься он на самом деле хочет архитектурой, Утер и слышать ничего не желал. Впрочем, если Артур считает, что в нём нет ни толики дипломатии, он глубоко ошибается — потому что иначе как дипломатичным его решение получить диплом, а потом с чистой совестью уйти в архитекторы, попросту не назвать.       И всё-таки, всё-таки…       Артуру не нравится профессия — но ему нравятся высокие потолки и просторные аудитории старинного здания в центре Лондона. Артур терпеть не может занудные дисциплины — но почему-то с утра не чувствует особенного отвращения по отношению к ещё одному дню в колледже, ведь одногруппники — весьма неплохие люди, с которыми можно как минимум сносно учиться, как максимум — завести дружбу и сделать откровенно дерьмовые лекции на порядок веселее: чего стоит заводной Гвейн, готовый в любую секунду поддержать самую сумасбродную идею, или Леон, чуть более сдержанный, чуть более серьёзный, но от этого не менее рискованный и на раз-два соглашающийся на очередную неведомую проделку. Артура, привыкшего к занятиям в маленьких группах, пожалуй, даже не выводят из себя многолюдные потоковые лекции, где вечно царит лёгкий хаос, но единственное, что чертовски бесит… из всех его однокурсников, из всех, с кем он успел познакомиться за месяц учёбы, из всех, кого он встречал в коридорах колледжа, Мерлин кажется самым горящим студентом.       В его глазах рассыпаются синие счастливые искры, когда он достаёт пухлую тетрадь, где материала явно больше, чем того требует программа. У него на лице расцветает улыбка, когда преподаватель задаёт вопрос, на который тот знает ответ. Он довольно кивает головой, когда лектор касается, очевидно, знакомой Мерлину темы и начинает распутывать клубок тайных знаний. И Мерлин во всём жужжащем колледже, во всём промокшем Лондоне, во всей окутанной туманами Британии кажется самым счастливым.       Откуда Артур всё это узнал, если он терпеть не может этого занудного ботаника Эмриса? Возможно, просто немного наблюдал.       Артуру, как он убеждает себя сам, почти плевать — и немного, совсем капельку завидно.       Ведь у Артура никогда не получится зажечь в своих глазах тот огонь, с которым Эмрис — чёртов Эмрис, слишком уверенный, слишком нахальный, слишком дерзкий — смотрит на всё, что происходит вокруг.       Из тягостных размышлений, завладевающих его душой ровно на минуту, Пендрагона вырывает мерзкий монотонный звук, раздающийся по меньшей мере уже в пятый раз.       Тук.       Тук.       Тук.       Пендрагон оборачивается ровно к источнику звука — и почти не удивляется, когда видит, что Мерлин, не моргая, безотрывно смотрит на него в ответ и с невозмутимостью удава стукает ручкой по парте.       Каждые три секунды.       Раз, два, три.       Артур размышляет, стоит ли ему зашвырнуть в засранца своей тетрадью, явно не отягощённой весом чернил, или выкинуть что-нибудь похлеще, не признавая собственного поражения: в вопросах самообладания он явно проигрывает.       Раз, два, три.       Он пытается отвлечься на разговор с Гвейном, которого, к счастью самого Пендрагона, уже не заткнуть, но чувствует себя так, словно находится под китайской пыткой, когда методичное постукивание пробирается в сознание, раздирает изнутри вены, не даёт ровно дышать.       Раз, два, три.       Мерлин спокоен, как море в штиль.       Артур взрывается на тысячу сигнальных огней.       — Ты можешь постучать себе по голове? — громогласно вопрошает Артур, совершенно забывая о том, что находится на занятии и вообще-то бессовестно прерывает лектора.       — А ты можешь не мешать хотя бы одну лекцию? — не менее громко откликается с соседнего ряда Мерлин. Он отлично умеет скрывать бурю внутри, но сейчас чаша его терпения близка к тому, чтобы быть исчерпанной полностью, а Артур со скоростью света приближается к финальной точке.       — Я сижу даже не рядом с тобой!       — Это не мешает тебе быть раздражающей пустоголовой задницей!       — Что? — Артур задыхается от возмущения и с трудом удерживается, чтобы не запустить в Эмриса тетрадью. — Я не… да такого слова даже нет!       — И таким, как ты, можно не приходить на лекцию вовсе, — подытоживает Мерлин гневную тираду.       Вокруг — незаметно для Мерлина и Артура, забывающих, где они и что себе позволяют, — раздаются тихие смешки и фырканье, кажется, кто-то даже успевает заключать пари — что именно мистер Монмута сделает с двумя нарушителями чинного и мирного течения лекции. Артур раздражённо взирает на Мерлина, который, кажется, даже и не думает стушеваться и умолкнуть, тот в ответ с яростью сверкает глазами (Артур почему-то на секунду допускает мысль, что такими взглядами вполне по-настоящему можно убивать) и без труда готов ответить на новые нападки.       Шанса выяснить, чей язык острее, им не дают: профессор, до глубины души поражённый поведением студентов, которые — он готов поклясться — с каждым годом становятся лишь хуже, медленно поворачивается в левый угол аудитории и чеканит:       — Молодые люди, будьте любезны отправиться за дверь. В следующий раз я отправлю вас к вашим деканам.       Артур бесцеремонно скидывает вещи в сумку (тетрадь так и остаётся нетронутой, а ручка — даже не открытой) и шагает к двери, уверенный, что даже в коридоре куда лучше, чем в этой духоте. Мерлин, словно удивлённый, что его — студента на хорошем счету у преподавателей — тоже решают выгнать, с мгновение смотрит на профессора и, ловя его утвердительный кивок, отправляется вслед за Артуром, глухо притворяя за собой дверь.       В коридоре куда свежее и тише.       Мерлин вдыхает пару раз, прислоняясь спиной к стене, медленно успокаивается. Вдалеке слышны чьи-то шаги и шорох бумаги — вероятно, кто-то листает конспекты, готовясь к следующей паре, доносится аромат свежезаваренного кофе — на какую-то долю секунды ему до невозможного хочется броситься наружу до ближайшей кофейни, чтобы добыть себе волшебный напиток. Вместо этого Мерлин, не удостаивая Артура даже взглядом, разворачивается к двери и заносит кулак, чтобы постучать, извиниться за собственное поведение и вернуться на лекцию.       Его ничего бы не остановило.       Ни стыд, ни сочувственные взгляды однокурсников. Пожалуй, даже перспектива быть прилюдно пристыжённым — не конец света.       Но он слышит позади себя короткий смешок, в котором нет ни капли зла или насмешки.       Мерлин с искренним удивлением разворачивается, чтобы смерить Пендрагона взглядом и понять причину веселья, и его желание возвращаться моментально опускается куда-то в ноль, словно кто-то выкрутил рычажок.       Потому что сейчас Артур кажется совсем не таким надменным придурком, каким казался в аудитории.       Потому что у Артура в светлых волосах золотистыми искорками играет солнце, а в глазах плещется чистый смех.       Потому что Артур, которому внезапно не хочется издеваться над странноватым брюнетом, кивает головой на дверь и спрашивает совершенно ровным тоном:       — Ты что это, обратно собрался? К нему?       Мерлину не догадаться, в чём причина резкой перемены настроения, и он лишь кивает, подтверждая умозаключение Артура. Аромат кофе становится всё ближе.       — Да он же на гоблина похож, — с почти детской искренностью замечает Артур.       Секунда молчания — и вот они синхронно прыскают, миг спустя заливаясь уже настоящим смехом. Мимо них проплывает высокий парень, по виду — старшекурсник, неуловимо напоминающий своими чертами мифического дракона, держит в руках стаканчик с американо и зачем-то коротко улыбается Мерлину.       Мерлину думается, что это наверняка означает что-то хорошее.       — Ладно, пошли, — Артур толкает его в плечо и первым устремляется к лестнице. — Гулять так гулять.       — Куда это, — в пустоту спрашивает он, но почему-то не сопротивляется и спустя секунду двигается следом.       Мерлин не знает, почему так легко соглашается прогулять предмет, по которому ему вообще-то через пару месяцев сдавать экзамен, почему он готов идти за Артуром, с которым они едва не переубивали друг друга четвертью часа раньше, почему ему вдруг делается так восхитительно всё равно, если он не запишет эту лекцию и не узнает тонкостей изгнания святым Патриком всех змей с территории Ирландии. Он даже не чувствует былого раздражения, которое горячей волной поднималось всякий раз, стоило Артуру замаячить на горизонте: сейчас он просто идёт рядом, не заботясь о том, что будет дальше.       — На этих лекциях можно сдохнуть, — с уверенностью заявляет Артур, щёлкая пропуском о турникет и вываливаясь на улицу. — Ничего нового! Я все эти рассказы ещё в школе читал. Хоть бы немного приукрасил!       — В школе? — хмыкает Мерлин, не очень-то веря словам надменного однокурсника. — Ты ведь ему ни на один вопрос не ответил.       — Melius est prudenter tacere, quam inaniter loqui, — с глубокомысленным видом изрекает Артур. — Лучше промолчать, чем сказать глупость. Не силён в латыни? — фыркает он, глядя на изумлённое лицо Мерлина. — Я не такой уж и идиот, если ты так решил.       — Нет, ты не идиот, — откликается Мерлин. — Просто самовлюблённая задница, верно?       — Эй, я ведь на тебя не обзывался!       Возмущённый, но без толики обиды возглас разносится над зелёной полянкой перед воротами колледжа: кованые узоры с просвечивающими сквозь них лучами солнца остаются позади, когда Мерлин, смеясь, вылетает за территорию и уворачивается от тычка в плечо, а Артур почему-то чувствует иррациональное удовольствие, в котором не может признаться даже себе — его внезапно радует, что хотя бы кого-то не останавливает громкое имя отца, и он готов так легко перечить, спорить, не уступать.       Наверное, с Артуром что-то не так.       — Я хочу спать, — бубнит он, глядя в асфальт. — Во мне нет ни капли бодрости. А мне ещё две пары тут торчать.       — Десять минут назад ты не был похож на человека, который изнывает от недостатка сна, — язвительно откликается Мерлин, припоминая весело хохочущего прямо на первой парте Артура. — То-то заливался как соловей. Или это Гвейн так на тебя действует?       — Это всего лишь умение держать лицо, Эмрис, — гордо заявляет он. — По тебе, например, всегда видно, что ты… — Артур силится вспомнить, что можно было бы вменить Мерлину в вину, но в голове по непонятной причине всплывает только его сияющее лицо: когда тот чудно улыбается в стаканчик с чаем, когда радостно охает, поймав солнечный зайчик на собственной тетради. Об этом, конечно, хочется умолчать. — Что у тебя на уме, — выворачивается Артур, быстро находясь с нужными словами, но Мерлин, кажется, не очень-то ему верит.       — Ну и что же? — заинтересованно спрашивает Мерлин.       — Что ты тоже хочешь кофе, как и я.       Мерлин молча улыбается.       Они идут знакомой дорогой в парк, где на углу неизменно стоит вагончик с кофе и свежей выпечкой, и от самого перекрёстка начинает тянуть ароматом корицы. Мерлин втягивает носом воздух и думает, что если такая осень — тёплая, солнечная и уютная, продержится подольше, то он даже готов дать ей шанс. Он шагает неторопливо, вопреки своей привычке не срываясь на полубег, подстраивается под ритмичный шаг Артура. На тротуар уже слетаются жёлтые, красные, местами коричневые листья, словно город хочет куда-то взлететь и отращивает себе разноцветные крылья. Чудной мысли хочется ухмыльнуться.       — Что? — голос Артура выдёргивает его из мыслей. Мерлин поднимает голову.       — А что?       — Ты улыбаешься.       — Да, — подтверждает Мерлин, внутри себя немного удивляясь странной ремарке.       Артур с сомнением качает головой, кладя на прилавок деньги и забирая бумажный стаканчик с надписью «Carpe diem». Мерлин тянется за пакетиком коричных завитушек. Дорога убегает в глубину парка.       — Тебе правда нравится учиться? — выпаливает Артур, не в силах подобрать не таких прямолинейных слов.       — Мне нравится жить, — Мерлин пожимает плечами, усаживаясь на прохладную, местами влажную скамейку и пододвигая печенье поближе к Артуру. — И если учёба — это неотъемлемая и, на самом деле, значительная часть жизни, то… да, мне нравится учиться. В конце концов, где ещё можно встретить друга, если ты учишься почти всё время?       Артур задумывается.       При слове «друг» в голове всплывает неизменно ухмыляющееся лицо Гвейна, который на такие слова непременно сострил бы, мол, конечно, я твой друг, кому бы ещё пришло в голову терпеть твои замашки, принцесса! Вспоминается Леон, с которым говорить о дружбе и верности даже не нужно: с моральными принципами и нравственными ориентирами у того всегда всё было в порядке.       А ещё почему-то думается, что Мерлина — вечно дерзящего на самые простые фразы, вечно спорящего, имеющего собственный взгляд абсолютно на всё — он бы тоже хотел назвать своим другом.       Солнечный луч ползёт по скамейке, запрыгивая на колени Мерлина, местами усыпанные крошками, передвигается на чёрные джинсы Артура, словно протягивая тонкую ниточку. В воздухе витает аромат корицы, кофе и осени.       — Но тебе об этом беспокоиться не стоит, — фыркает Мерлин. — Тебя выгонят из колледжа, если ты ещё хотя бы раз выведешь мистера Монмуту из себя. Не слышал, что он сделал с предыдущим студентом, который сорвал ему лекцию? Говорят, его высушенная голова теперь стоит в нашем музее.       Артур не замечает, как начинает смеяться в голос: кофе едва не выходит из берегов, норовя обжечь пальцы, и от смеха над такой глупостью сводит живот — а Пендрагону кажется, что такая искренность в его смехе появляется впервые за много лет.       — Знаешь что, Мерлин, — он обрывается на полуслове, вдруг понимая, что обжигающее раздражением имя больше не разъедает язык. Мерлин успевает коротко просиять. — Я согласен не учинять беспорядков, если ты больше не будешь занимать нормальные места.       — Я согласен занимать их на двоих, — осторожно произносит Мерлин, чувствуя себя так, словно подписывает себе приговор — не то на помилование, не то на эшафот. — Ну, если тебе так нравится парта подальше.       Артур зачем-то выдыхает.       — Ага. Ладно.       — Договорились.       Артуру вдруг думается, что если Мерлин будет рядом — со своими дурацкими смешными шутками и огнём в глазах, — то у него тоже есть все шансы как-нибудь зажечься.