Пять слабостей Мин Юнги

В жизни каждого человека бывают черные и белые полосы. В жизни ребенка все это как-то смешивается, представляя собой лишь сгусток, массу из разноцветной палитры красок. Палитра же ребенка из государственного учреждения похожа скорее на какой-то инстаграмный фильтр Moon: вроде и не похоронный, но и радужным его не назовешь — сплошь черный, белый и серый цвета. Юнги знает об этом всем не понаслышке. Воспитанный нянечками в детском доме, затем взращенный строгими воспитателями интерната, он прекрасно понимал откуда берется депрессия, откуда берется замкнутость и скованность; он прекрасно понимал где дети получают вот эти свои ссадины на пояснице под футболкой, что за синяки с внутренней стороны бедра и непонятные царапины на запястьях. Знал, видел, сам был причиной искалеченной детской психики. Знал, помнил, но искренне хотел исправить свои ошибки. — Можешь приоткрыть окно, — Юнги смотрит в зеркало заднего вида, а в отражении на него обращены большие, черные, словно подводная тьма, детские. Мин тяжело выдыхает, переводя взгляд обратно на дорогу. — Нам ехать еще минут тридцать, не хочешь перекусить? — словно в пустоту. Мальчик отворачивается к окну и показательно поправляет наушники в ушах, прибавляя громкость музыки так, что ее отлично слышно и с водительского сиденья. Юнги бы закатил глаза, вздохнул по-старчески, начал причитать, что, дескать, это нормальная практика и чего он так взъелся, но проблема в том, что он прекрасно понимает мальчика. Привязанность — это то, чего не должно быть в жизни человека. Нельзя привязываться к вещам, потому что они имеют свойство устаревать, ломаться, теряться. Нельзя привыкать к равномерному течению жизни, потому что у судьбы на тебя всегда свои планы, и чаще всего они расходятся с теми, что у тебя в голове. Нельзя привязываться к родителям — они предают и уходят; даже когда уходят навсегда, от старости — все равно предают. Нельзя, ни в коем случае, привыкать к людям — они причиняют боль. Ту самую боль, которая включает в себя, пожалуй, все возможные травмы и раны этой вселенной: боль от предательства и потери, боль от погасших чувств и тоска от расставания, расстройство от несбывшихся мечт. Они могут уйти от тебя так же, как уходят с возрастом родители, но не перестают дышать. Они живут где-то там, где ты их не видишь, живут счастливо в своем новом (без тебя) мире. А ты? Ты лишь волен зализывать раны и думать о том, где же ты так жестоко проебался, доверив свое сердце чужому человеку. И Юнги больнее оттого, что он осознает степень предательства, что совершает сейчас. Осознает и никак не осмелится заговорить с мальчишкой, потому что все сказанное им — это не более чем жалкие оправдания взрослого перед ребенком. Новая семья? Там будет лучше, чем в детдоме? О нем позаботятся? Вздор. Юнги и сам прекрасно знает, что взрослые могут быть безгранично милы и открыты по отношению к детёнышу, которого осмеливаются забрать в семью. Но вот по итогу могут оказаться абсолютно отбитыми мразями, чье существование на этой планете должно быть запрещено на вселенском уровне. — Почему именно я? — тихо доносится с заднего сиденья. — Что? — переспрашивает Юнги, посматривая в зеркало заднего вида. Мальчик переводит взгляд на него и повторяет вопрос. — Почему они захотели усыновить именно меня? — малыш смотрит прямо, не сводит взгляд ни на секунду. Такой маленький, но такой взрослый… Юнги невольно стискивает руль сильнее, проворачивая обивку на пару сантиметров. — Потому что ты самый умный, Чонгукки, — Мин тепло улыбается, — самый красивый и сообразительный. А еще ты самый талантливый и… — … не заливай, Юнги-щи, — кривится Чонгук. — Я же знаю, что если в семью отвозит сам Мин Юнги, то этой семье можно ставить памятник, ведь они наверняка Святые, не иначе. Юнги хмыкает. Все так, он один из немногих работников детского дома, который всей своей душой радеет за счастье и успех детей. Он знает, что среди всего того дерьма, что окружает современное человеческое общество, всегда можно найти тот самый лучик надежды. Он осветит путь, проложит безопасную дорожку сквозь тернии безразличия и жестокости. Юнги видит людей, он научился понимать, а таже находить и то хорошее, что плотно закрыто за дверями притворно-серых масок, заколочено под тяжелыми досками. Научился, потому что нужно. Потому что нельзя падать на то дно, где лежат отмершие куски, что когда-то носили красивое название — Сердце. Он научился понимать, научился чувствовать. — Ну, они явно не святые, раз их семья имеет отношение к бизнесу в сфере торговли. Но то, что они люди хорошие — могу сказать точно. По крайней мере, твоя будущая мама — точно. Чонгук фыркает и ухмыляется. — Чонгук-а, пожалуйста, — Юнги заворачивает к стойке заказа, — не делай в этот раз никаких глупостей. — Я? Да ни в жизни… — мальчик пожимает плечами. — Разве хотя бы раз был я сам лично причиной того, чтобы меня возвращали тебе? — Не мне, а в Дом. — В детдом к тебе, — выделяет тот. — Только тебе я там и нужен. — Ты нужен всем, Чонгук, — Юнги опускает стекло. — Когда не ведешь себя как засранец. Хэппи мил и капучино, пожалуйста.

***

Въезжая в пригородный район Сеула, Юнги разве что огромными усилиями вслух не произносит то, что крутится у него на языке. А сказать есть что. Из самого приличного: «Вот это нихуя себе». — Ого… — тихо произносит Чонгук, выглядывая из окна. — Мы точно в Сеуле? Даже не знал, что здесь есть такие районы. — Я вот как-то тоже… — крутя баранку отвечает Мин. — Ты здесь не был до этого? — Нет, мы общались с госпожой Чон в их городской квартире. Сюда необходимости ездить не было. Перед недорогой Тойотой открылись створки огромных железных ворот, что пропускали сюда только действительно долгожданных гостей. О том, что вход посторонним строго запрещен, говорили и надписи с предупреждениями, и с десяток камер вдоль дороги до ворот, на них и после. А также лица охранников, что сканировали сейчас удивленные лица в машине. Пропустили их без лишних вопросов, лишь взглянув на паспорт Юнги. И это должно пугать, потому что если пропускают без вопросов, значит о нем действительно все знают. И, судя по ухмылке бугая, даже излишне много. За воротами открывается совершенно другой мир: немного сказочный или даже сюрреалистичный. Потому что в Корее так не принято — широкая дорога на две полосы в обе стороны, небольшая лесополоса вдоль из невысоких кипарисов. Крохотные домики с небольшими окнами, а чуть дальше — крыши огромных особняков. Перед каждым домиком виднелся палисадник. Тот, что словно срисовали из Диснеевского мультфильма: с гномиками возле клумб, с огромными розариями или кустарниками с неизвестными Юнги цветами. Чуть поодаль от них — разбрызгиватели, что стрекочут своими механизмами, распыляя мелкую радугу по округе. Дорога к нужному дому вела куда-то вверх, извиваясь небольшим серпантином. И чем дальше — тем меньше домиков они встречали. И если изначально это была мысль о голливудском доме с маньяками, то по итогу он получил если не разрыв сердца, то разрыв шаблонов так точно. В самом конце улицы, в прямом смысле слова особняком, стоял огромный трехэтажный дом. Его забор носил скорее символическое значение, так как по периметру туда-сюда ходила охрана с собаками. И, к удивлению Мина, они как-то гармонично вписывались во всю эту картину. Огромное белое строение, скорее похожее на музей, нежели на жилой дом, с огромным крыльцом и трехметровыми парадными дверями; балконы со скромной лепниной, колонны, такие же — со вкусом, — по бокам от входа. А перед самим особняком расстилалась поляна из яркого газона с небольшими клумбами. — Еба… — присвистнул Чонгук. — Так! — оборвал его Юнги, не давая закончить. — Это еще что за словечки? Чонгук опустил голову, но Юнги уверен, что тот сейчас не стыдится, а ехидно ухмыляется. Потому что это — Чон Чонгук. Мальчик с самым необыкновенным характером. Он может заставить за минуту испытать вас весь спектр эмоций, не прикладывая при этом вообще никаких усилий. Чонгуку десять лет, он оказался в приюте почти сразу после своего рождения. Его мать отказалась от него спустя месяц. С Юнги они встретились, когда мальчику исполнилось семь и его перевели в их учреждение. — Привет, — Юнги присаживается на корточки перед черноволосым мальчишкой. — Меня зовут Мин Юнги, а тебя? Чонгук жмется, заламывает пальцы и прячет глаза. На его запястьях виднеются следы жестокой хватки — этим нередко грешат в приютах маленьких городков, где дети без родителей — это дети без прав и свобод. Юнги медленно тянет руки к тонким запястьям, легко касается кончиками пальцев нежной детской кожи и вздрагивает, когда мальчик непроизвольно дергается и сжимается всем своим телом. — Эй, — Юнги заглядывает в темные глаза. — Я не обижу тебя. Теперь ты в безопасности. Теперь у тебя есть семья, — он ведет рукой вглубь небольшой комнаты, где за маленькими столиками на маленьких стульчиках сидят дети. Малыш поднимает глаза на взрослого и, покусывая сухие губы, переступает с ноги на ногу. — Меня зовут Чон Чонгук, — тихо, почти неслышно говорит он. — Приятно познакомиться. — И мне очень приятно познакомиться, Чонгук, — Юнги протягивает руку, но тут же охает, когда маленькие ручонки обхватывают холодную ладонь. Мальчик цепляется крепко, словно старается удержаться на ногах. Он держится и смотрит в самое сердце своими большими глазами, в которых можно разглядеть новые вселенные или даже потаенные миры. И именно в тот момент, когда Чонгук открыл ему душу, Юнги впустил в свое сердце мальчика по имени Чон Чонгук. Тогда, три года назад, Чонгук был напуганным птенцом. Но позже, спустя каких-то полгода, он начал преображаться, взрослеть. Его голос стал громче, его мысли стали взрослее, а взгляды на жизнь порой пугали. Юнги не мог понять, откуда у мальчика такой склад ума и мышление. Да, безусловно, он не был с ним круглые сутки напролет. Он был всего-лишь наставником, к которому Чонгук приходил если не каждый день, так через день точно. Не было ни дня, чтобы Чонгук не подбегал к нему и не спрашивал банальное «Как дела» и не рассказывал о главных событиях. Иногда они вместе выбирались погулять в город, совсем редко — в кино. Чонгук бы хотел чаще, но Юнги… Юнги, он понимает, что привязывать мальчика к себе он не имеет никакого права. Не имел. Но привязал. Окутал своей любовью, заботой, прикипел, словно к родному сыну, и сейчас, стоя на пороге шикарного дома, буквально отрывал от сердца с корнями. От этих ощущений становилось больно, от мыслей — грустно. Но лишь мысль, что так правильно, что он сам — Мин Юнги, — не сможет подарить ему того самого будущего, позволяет нажать на небольшую кнопку звонка, оповещая хозяев о своем появлении. Дверь отворилась спустя пару минут, выпуская из помещения приятный цветочный запах. На пороге стояла пожилая женщина с теплой улыбкой на губах. — Здравствуйте, — в поклоне поприветствовала она гостей. — Вы, должно быть, Мин Юнги? Интересуется дама, вопросительно поглядывая на мальчика. — А ты, — она чуть склоняется к Чонгуку, — Чон Чонгук, не так ли? Чонгук сжал губы в тонкую линию и отвернул голову в сторону, негромко фыркая. — Простите его, — неловко улыбается Юнги, прижимая Чонгука за голову к своему бедру. — Он стеснительный у нас. Приятно познакомиться, я Мин Юнги из агентства по усыновлению. — Проходите, — провожает женщина, указывая рукой на помещение. — Пока можете присесть тут, хозяйка совсем скоро подойдет. Хозяин, думаю, тоже. Но он слишком занят на работе, поэтому, просил извиниться перед вами. Юнги, конечно, приятно, что хозяин такого огромного дома перед ним извиняется, но, честно признаться, пока не готов воспринимать сейчас хоть какую-то информацию полноценно. Потому что-то, что перед ним открылось взору не лезет вообще ни в какие рамки его фантазии. Раньше он представлял, что богачи — это такие набитые мешки с деньгами, но с абсолютно пустыми сундучками, которые природа закладывала как фантазию или вкус. Чаще всего, то, что он имел честь видеть, были безвкусные интерьеры в стиле «дорохо-бохато». Больше блеска — больше понтов. Это все было, но не здесь. Этот дом был точной противоположностью всех тех богатых убранств, что ему доводилось видеть: отделка была подобрана со вкусом, как и составляющие интерьера; гардины и портьеры, светильники и даже, казалось бы, случайно брошенные пледы на диване смотрелись до смешного гармонично. Вкус у того, кто содержит этот дом, однозначно был… — Простите, что заставила вас ждать! Цокая длинными каблуками, по широкой винтовой лестнице спускалась хозяйка дома — Чон Суён. Высокая, стройная, с безупречно гладкой и по-аристократически белой кожей. Она еще в их первую встречу произвела на Юнги крайне положительное впечатление. И если бы не одно почти гигантских размеров «но», то Мин даже смог бы сказать, что она в его вкусе. — Пожалуйста, Мино, принесите нам что-то перекусить, — обратилась хозяйка к женщине. — Конечно, госпожа Чон. Женщина медленно подошла к дивану, где сидели Юнги и Чонгук, внимательно посмотрела на мальчика, а затем молча опустилась на стоящее напротив кресло. — Привет, Чонгук, — мягко произнесла женщина. — Меня зовут Чон Суён, я буду твоей мамой. Мальчик поднял на нее свой самый хмурый взгляд и буркнул что-то, что походило на «Здравствуйте», но из-за плотно сомкнутых и надутых губ было не расслышать. Юнги придвинулся к Чону чуть ближе и, приобняв за талию, улыбнулся. — Он нервничает, — сказал он женщине и та тут же закивала головой. — Конечно-конечно, я все понимаю! Это абсолютно нормально, — женщина скрепила руки на коленях в замок, осторожно поправляя подол черного узкого платья. — Я даже не могу себе представить, насколько велик стресс у детей в такие моменты. Чонгук, — обращается она к мальчику, — хочешь мороженого? Чонгук отрицательно качает головой. — Может, молочный коктейль? — она наклоняет голову к плечу, заставляя длинную серьгу заиграть солнечными зайчиками. Чонгук снова мотает головой и нервно ерзает по подушкам дивана. Юнги замечает и усиливает хватку под ребром, немного щекоча мальчишку, заставляя того улыбнуться. Чонгук боится щекотки, Юнги знает. Женщина видит улыбку мальчика и поднимает руку вверх с громким щелчком пальцев. — Стив, — обращается к охраннику на английском, — передай Мино, чтобы сделала еще молочный коктейль. Тебе какой? — обращается к мальчику. Чонгук жмет плечами, а Юнги отвечает за него. — Банановый, пожалуйста. Он любит банановые коктейли. — Банановый, — повторяет она просьбу рослому мужчине. Тот кивает и удаляется в ту же дверь, куда ушла ранее прислуга. Общаться с родителями в день, когда они впервые встречаются со своим ребенком, это, пожалуй, одна из самых сложных и, не сказать чтобы приятных, задач. Неловкость, стеснительность, мандраж, страх, неуверенность — весь этот коктейль приправьте детской обидой и получите встречу Чон Чонгука и его новой мамы. Юнги внимательно смотрит на мальчика все то время, пока он то глухо кивает, то качает отрицательно головой, не произнося почти ни слова. Он щурится, всматриваясь в профиль мальчика. Смотрит внимательно, потому что знает этого человека и понимает, что что-то тут не так. Да, десятилетнему мальчишке наверняка страшно, он бы сто процентов нервничал перед такой женщиной. Да что там, сам Юнги немного мандражирует каждый раз, встречаясь с ней. Но. Но Чонгук никогда бы не стал закрываться вот в эту свою глухую оборону. Она ему не свойственна. Младший косит глаза в сторону, выглядывает из-под длинной челки, и Юнги натыкается на этот… хитрый взгляд. «Ах, ты ж чертенок», — шипит про себя Юнги и тянет улыбку, когда женщина обращается к нему. Чонгук предстал перед Юнги раненым зверем, но позже показал, какими сильными становятся те, кого бьют с детства. Он проявил свой характер в тот день, когда один из подростков где-то в кулуарах обронил насмешливое «Пидор». Чонгук не ждал ни секунды; он в один миг оказался перед лицом мальчишки и ударил того с колена в живот, что было силы. Об этом Мин узнал уже чуть позже. Как и о том, что Чонгук не терпит оскорблений в сторону других людей за спиной, ненавидит нетерпимость, не принимает какие-либо из «измов». Это он вычитал в одной из подаренных Юнги книг. Из все тех же книг Чонгук узнавал и то, что характер нужно закаливать смолоду, что храбрыми не рождаются, а становятся, что сила проявляется не только физически, что ударить можно и словом. Чонгук общался с мальчиками исключительно старше себя по возрасту и сильнее по духу. Он словно выбирал себе учителей, которые помогут ему с головой окунуться в этот бренный мир. И, как результат, повзрослел слишком быстро. При этом, оставаясь все тем же шкодливым ребенком, Чонгук не забывал напоминать своему наставнику о своем нелегком характере. Юнги знает Чонгука. Знает, как облупленного, и то, что сейчас этот балбес строит из себя недотрогу, он уже видит настолько отчетливо, насколько видит и неприкрытое удивление госпожи Суён. Ее можно понять, ведь перед ней совсем не тот мальчик, который был на видео, фото и в рассказах агента Мин Юнги. Перед ней сидел совершенно, можно сказать, кардинально другой человек. — Кхм, — кашляет женщина. — Думаю… На сегодня мы тогда закончим. Юнги растерянно смотрит на женщину и уже готовится подняться с места, как входная дверь распахивается, и на пороге появляется высокий темноволосый мужчина в дорогом (очевидно) классическом костюме. — Я дома, — громко произносит он и широко улыбается всем присутствующим. В какой-то момент взгляд мужчины задерживается на Чонгуке: неоднозначный, чуть растерянный. Словно зверь, всю жизнь проживший в клетке и получивший в награду за терпение билетик на волю. Вот она дверь — открыта, выходи. Но он теряется, жмется у самого входа. Но все же делает один несмелый шаг вперед. Чонгук в свою очередь во все глаза смотрит на мужчину, а потом на Юнги. И взгляд его все такой же нечитаемый, но уже чуть более заинтересованный с прищуром. — Привет… — тихо здоровается мужчина, присаживаясь на подлокотник кресла, где сидит его жена. Он приобнимает ее за плечо, позволяя женщине уткнуться самой макушкой куда-то в ребра. — Это Чон Чонгук, — произносит она, ведя рукой в сторону дивана. — А это — Мин Юнги, менеджер агентства по усыновлению. Я говорила тебе о нем. Юнги привстает с дивана, чтобы протянуть руку. — Здравствуйте, — легкий наклон головы. — Приятно познакомиться. — Добрый день, — произносит собеседник. — Я Чон Хосок, спасибо, что привели Чонгука сегодня. Мин поднимает голову и заглядывает в глаза хозяину дома, не отдавая себе отчет о том, как долго продолжаются его гляделки. Взгляд молодого мужчины такой теплый и нежный, но, кажется, немного усталый. Словно, несмотря на свой молодой возраст, он повидал слишком много дерьма, хлебнул из бочки с самым мерзким пойлом и отравился; а сейчас вот мучается жаждой, головной болью и приступами тошноты. Но улыбается, тянет вежливое «Как добрались? Не потерялись?». Юнги научился читать людей, научился понимать, видеть их. Он смотрит глубоко-глубоко в душу, сканируя почти каждое неловкое и, казалось бы, незначительное движение. Вот Хосок тянется чуть вперед, чтобы протянуть руку Чонгуку и улыбается одними лишь губами, а глаза — они зеркало души, — отражают неуверенность. Примерно такую же, что сейчас плещется в темной пучине чонгуковых. Они так похожи: оба напуганы, обоих захлестывает любопытство. Вот Чонгук тянет свою руку ему навстречу и жмет крепко. Так крепко, как только может десятилетний мальчик. Хосок улыбается, хвалит эту твердую хватку и жесткое рукопожатие. Чонгук улыбается тоже, смотрит уже мягче. А потом Хосок переводит взгляд на Юнги и что-то у того спрашивает. Кажется, про дополнительные визиты, про гостевые дни и про документы. Юнги отвечает заученными фразами: пять визитов, все при представителе агентства, документы через месяц, да, можно созваниваться. Говорит, а сам где-то не здесь — в своих мыслях. О мужчине с глазами, полными грусти. О мужчине, чье лицо не выдает тех чувств, что терзают душу; он улыбается широко, щурясь до появления мелких складочек в уголках глаз. Смех его звучит звонко, когда Чонгуку удается сморозить какую-то колкую шутку про Дом и то, что он, пожалуй, самый лучший для семьи Чон вариант. Чонгук заметно оживает, понемногу раскрывается, прячет свои колючки. Смотрит с любопытством на госпожу и ее мужа, следит за каждым их движением. Юнги тоже следит. Нет, совсем не потому, что ему кажется, что визуально эти двое похожи на воплощение живой эстетики, и совсем не потому, что вдвоем эти двое смотрятся настолько хорошо, что даже странно. Бывает ли так, чтобы двое красивых людей нашли друг друга вот так просто? Связали свои жизни, создали идеальный дом, теплую атмосферу в нем. Бывают ли вот такие сказочные истории в нашей жизни? Смотрит и не понимает, что же ему кажется таким странным в этой позе мужчины, что одной рукой придерживает плечо жены, а взглядом, словно ищейка, скользит по Юнги. Хосок смотрит открыто, с толикой любопытства. Мин ощущает это, он всей кожей словно впитывает это любознательное «Кто ты?». Красивое лицо, яркие глаза цвета густого терпкого кофе, выразительные линии челюсти и тонкий нос. Острые плечи и длинная шея, которую обрамляет белый накрахмаленный воротник рубашки. Чуть приспущенный галстук и расстегнутая верхняя пуговица. Юнги цепляется взглядом за каждую деталь, стараясь найти в этом человеке хотя бы один изъян, что поможет сказать внутреннему себе, что вот он тот самый минус! Посмотри! Но пока из минусов только… Юнги научился понимать людей, он научился жить с ними в гармонии и понимании. Он знает, как стоит говорить с ними и как вести себя рядом. Но отчего-то рядом с молодым мужчиной по имени Чон Хосок он теряется. Он мямлит какие-то невнятные ответы на вопросы, что выходят за рамки рядовых, внерабочих. Он теребит уголки своей красной рубашки, что предательски загибаются под лацканы темно-синего пиджака. Постоянно поправляет волосы, сгребая заледеневшими пальцами темные волосы и откидывая их назад. Словно в этом есть какой-то смысл. Юнги смотрит на Чонгука, что уже откровенно ухмыляется своему наставнику, сверкая большими передними зубами. Стреляет опасными огонечками из темных глаз, что с хитринкой какой-то особой поглядывают из-под челки. Мин приподнимает в удивлении брови, когда после очередного юнгиевого «Да, ам, эээ, ко-конечно», Чонгук подмигивает ему. Мелкий засранец. Подмигивал. Старшему. Теперь Юнги прячет глаза, ощущая наливающиеся красным щеки; отводит в сторону взгляд, когда обращается к Хосоку, силится нервно не посмеиваться со своей же собственной неловкости. Он какими-то адскими усилиями воли даже заставляет свое дыхание выровняться, приводит сердечный ритм в норму. Уже спустя мгновение, когда они прощаются у больших дверей, Юнги бросает короткий взгляд на Хосока, что присел на корточки перед Чонгуком. — Ну что, тогда до завтра? — искрится лучами безграничной доброты Хосок. И Чонгук довольно кивает, а затем поднимает взгляд на Юнги. — Конечно, — отвечает мальчик. — Юнги же может пойти с нами? Мин тянет улыбку, сдвигая брови к переносице. Но мальчика такой вид старшего не пугает ни разу, а только веселит. — Разумеется, — поднимает взгляд снизу на Юнги Хосок. — Он должен с нами пойти, разве нет? — Да, все так, господин Чон, — вежливо подтверждает формальность Юнги. — Но я не буду мешать вашему времяпрепровождению, можете не переживать. Хосок на это лишь улыбается и возвращает свой взгляд мальчику. — Пока, Чонгукки, — протягивает изящную ладонь Хосок, а Юнги от этих длинных пальцев взгляд тут же отводит. — Пока… — Чонгук теряется. — … хен, — подсказывает ему Хосок. — Пока можешь звать меня так. — Но лучше привыкай к «папа», — подсказывает женщина сзади. — И «мама». Чонгук хмурит брови, посматривая на улыбающуюся Суён, но ничего не говорит. Но Юнги видит, как не нравится мальчишке это вот ее «привыкай». И Юнги знает, что к такому привыкнуть нельзя. Никогда. Ты либо хочешь называть этих людей своими «папой» и «мамой», либо нет. И дело здесь не в стереотипах или в этих клишированных: «Тебе никогда не стать моим отцом!». Дело лишь в том, что впустить в свою жизнь кого-то — это значит довериться ему, дать право опеки, заботы. Разрешить этим людям менять свою жизнь, отдать свое будущее и настоящее, полностью положиться на их опыт и жизненную мудрость. И это действительно сложно, особенно, когда ты всего-лишь десятилетний мальчишка. — Что ж, — Юнги притягивает Чонгука к своему бедру ближе. — Мы пойдем тогда. — Конечно, — выпрямляется Хосок, вставая прямо перед Юнги. Высокий… Очень высокий, по сравнению с самим Юнги. Да, он заметил это еще в ту минуту, когда хозяин дома показался на пороге, но стоять с ним вот так вот рядом и понимать, что его хоть и весьма стройная и, на первый взгляд, хрупкая фигура почти что нависает над ним скалой, как-то очень… неловко. Юнги отводит взгляд в сторону, а рукой за спиной пытается нашарить ручку. — Тогда… — «да где же блядская ручка!» — мы пойдем, тогда… Да… Хосок приближается к Юнги на опасное расстояние, и мужчина задерживает дыхание, чтобы не дай бог не начать задыхаться от приятного парфюма, не начать смотреть в эти глаза, что на проверку оказались неимоверно глубокими. С такого расстояния Юнги смог даже разглядеть мелкие светлые крапинки, что тянутся от черного зрачка. Чон тянет руку куда-то за спину Юнги и приветливо улыбается, превращая глаза в полумесяцы. Из транса выводит громкий щелчок. — С другой стороны, — мягко произносит Хосок почти перед носом, опаляя сладким от недавно выпитого бананового молочного коктейля дыханием. — У этих дверей. Замок с другой стороны. Юнги хлопает ресницами быстро, смаргивая наваждение (или нет) теплой улыбки, что мелькнула прямо перед лицом. Делает вдох только тогда, когда мужчина отходит и ровняется со своей женой. Вдох-выдох. — А… Д-да, да. Спасибо. Мы уходим, до связи, госпожа Чон, — он низко кланяется женщине. — Господин… — Просто Хосок, — перебивает его мужчина. — Не люблю все эти вот… Он отмахивается от приевшихся вычурных обращений, как от назойливой мухи и улыбается открыто, по-доброму так. Они прощаются спешно и покидают особняк так же быстро, как колотится сейчас сердце Юнги. Он вцепился в ручонку Чонгука так, словно это не его сейчас должно трясти от знакомства с новыми родителями. Чон перебирает своими короткими ножками, едва поспевая за несущимся чуть ли не галопом Юнги, и смотрит снизу вверх. Смотрит и улыбается, сжимая ладонь старшего так же крепко. Юнги умеет понимать людей, умеет их читать. Он научился этому давно, еще в те далекие времена, когда жизнь подбрасывала ему одно испытание за другим, проверяя, а сможет ли, а готов ли он вступить на тропу взрослой жизни? Мин научился доверять людям, научился с ними общаться и дружить. Научился жить так, чтобы не сожалеть о содеянном и не стыдиться своих поступков или слов. Но есть одна очень важная вещь, которой, кажется, он так и не смог овладеть. Простая, как одна вона — не влюбляться в женатых мужчин. Никогда. Ни за что. Юнги давно не юнец; за свои двадцать шесть он научился сдерживать эмоции и спонтанные порывы к неизвестным чувствам, ощущениям. Он не встречался ни с кем уже очень давно, намеренно избегал серьезных отношений, потому что это знание дает ему ту самую силу, что позволяет дышать, жить и выживать. Он знает, каково это — влюбляться. Ему не понаслышке известно это тянущее чувство внизу живота, когда сотни иголочек пронзают все твое естество, покрывая изнутри россыпью из мурашек. Они томной волной разливаются до кончиков пальцев, забираются под ребра, заставляя зажмуриться. Ему известно. Известно и то, насколько больно бывает от ощущения пустоты, что наступает после этой яркой бури эмоций. Знает. Борется с собой и сейчас старается выкинуть из головы, пытается говорить с Чонгуком, спрашивает что-то невпопад. Пытается выкинуть из мыслей этот нежный теплый взгляд. Пытается, словно в этом есть хоть какой-то смысл…