Пять слабостей Мин Юнги

Самый обыкновенный будничный день для Хосока начинается с завтрака. Простого, белкового завтрака, с маленькой чашечкой крепкого свежесваренного кофе и быстрой сводкой новостей. Фонды, биржи, валютные взлеты и падения, рост и снижение цен на нефть: Хосок пробегается по вкладкам мобильного браузера и, закатив глаза, издает выдох всепоглощающей печали. — Что-то стряслось, господин? — ласково интересуется Мино, нарезая мясо к сегодняшнему обеду. Хосок потирает переносицу и снова тяжело вздыхает. — Ох, — посматривает женщина на Хосока, бросая чуть веселый взгляд над приспущенными к кончику носа очками. — Будете столько вздыхать, растеряете все свое счастье. — Растеряю? — хмыкает он. — Так кажется я уже, нет? — Хозяин, — дергает плечом женщина, разворачиваясь к нему лицом. — Вы опять за свое? — Все-все! — примирительно поднимает руки Хосок, поглядывая на нож, что держала Мино в руках, лезвием направленным прямо на него. — Ты только нож убери. Не вздыхаю я больше, все! Пару секунд женщина растерянно хлопает глазами, а затем, опустив взгляд вниз, прыскает со смеху, заставляя рассмеяться и Хосока. Пак Мино — добрая, отзывчивая и просто замечательная женщина, которая была с Хосоком с самого его рождения. Временами она заменяла ему мать, иногда бабушку; нередко была для него учителем или просто мудрым наставником. Тем самым, кто подскажет как правильно поступить, с кем поговорить, а кого проигнорировать. И она бы никогда не допустила того состояния, в котором пребывает сейчас ее хозяин, но… Год назад — Господин, ну как же я могу уехать и оставить вас в такой ситуации? — стоя на пороге, причитала Мино. — Они же со свету вас сживут! — Меня? — усмехается Хосок, вручая женщине ее небольшую сумку. — Дорогая моя Мино, чтобы сжить меня со свету, нужно иметь недюжее терпение, железные нервы и действительно огромное желание распрощаться со своим свободным временем, потому что придется вложить максимум усилий для достижения этой, несомненно, важной цели. — Вот вам все «хихи», да «хаха», а я о вас всерьез беспокоюсь! — женщина чуть ли не умоляет хозяина разрешить ей остаться дома. — Все будет в порядке, — он осторожно гладит ее по предплечьям, чуть сжимая пухлые запястья. — Пожалуйста, отправляйся к дочери, позаботься о ней и о своем новоиспеченном внуке. Мино вздохнула тяжело в последний раз и, бросив полный жалости взгляд на Хосока, вышла за дверь, оставляя «своего мальчика» одного. Империя семьи Чон была построена вокруг всего красивого, модного и прекрасного. Мать — светская дама, вовремя нашедшая себе партию по потребностям: быть богатой, независимой и, безусловно, известной в узких кругах элиты. Отец — владелец крупного бизнеса, который смог обеспечить всю семью Чон на долгие годы вперед. И смог бы еще долго приносить этой семье приличный достаток и беспечную жизнь, но экономика Южной Кореи решила иначе, и его дело пошло, мягко говоря, по пизде. Дизайн-студия Sun была всегда известна тем, что ее сотрудники смогут даже самую непригодную для жизни халупу превратить в нечто, что похоже на придворцовый домик. Чон-старший начинал с самых низов, красил стены, рисовал на них, превращая простые серые покрытия в настоящие произведения искусства. Позже его услугами начали пользоваться все чаще, заказы стали крупнее. Уже к двадцати трем годам у него было свое громкое имя, что позволило ему открыть небольшую фирму. С каждым годом он расширял свои границы, захватывая все новые рынки: поставка дизайнерских материалов, специальные кисти и краски для частного и оптового использования, студии дизайна разного калибра. Он занимал почти все ниши, какие только позволяла эта сфера. Когда Хосок был маленьким, он часто гостил у него в офисе, общался с сотрудниками и учился у них живописи. Именно у них он смог перенять то самое чувство вкуса и стиля, которое помогло впоследствии присоединиться к бизнесу отца и занять должность руководителя одной из студий. Чон-младший всегда делал только то, что нравится ему: брал заказы, какие хотел именно он, общался с теми людьми, каких считал близкими себе по духу и мышлению. Отец же никогда не вмешивался в дела сына, лишь иногда проверял, как он справляется. Дела же у Хосока всегда шли хорошо: в заказчиках одни лишь знаменитости и политики, а очередь на оформление дизайна дома или комнаты — годовая. И все бы хорошо, если бы дело сына приносило хотя бы четверть от той прибыли, что приносили их бизнесу продажи сопутствующих товаров. — Хосок-а, — пришел как-то в его кабинет отец, — нам нужно поговорить. Хосок поднял голову от цветных листков и вопросительно посмотрел на отца. Серьезный, со сдвинутыми к переносице густыми бровями. Он кусает щеку изнутри и, что непривычно, теребит галстук, оттягивая его у шеи. Словно тот удавка, что душит его прямо сейчас. — Отец, все в порядке? — встревоженно спросил Хосок, поднимаясь с места и подходя к отцу. — Хочешь чаю или просто воды? — Нет, не нужно, — мотает тот головой. — Давай лучше присядем, да? Да… Давай. Хосок недоверчиво посмотрел на отца, когда тот после скромного монолога отошел в сторону небольшого гостевого диванчика с журнальным столиком. Старший все так же теребит манжеты, прокашливается и старается поудобнее усесться. Но что самое главное — он избегает глаз сына. Он ни разу с момента прихода в его кабинет не посмотрел прямо. Куда-то над головой, мимо, в сторону, на чертов цветок у светлого кожаного кресла, в которое сел Хосок, но только не на самого сына. Червячок тревоги поднял голову и довольно ухмыльнулся. — Сын… — сухо начал Чон-старший, прокашлявшись. — Ты же знаешь о нашей финансовой ситуации, да? — Конечно, пап, я знаю. Из-за падения наших акций у меня даже отменилось несколько заказов. Но они все равно были последние в очереди, так что я не сильно переживаю. — Да, отменились… — бубнит себе под нос старик. — Но это не самое плохое. Ты же знаешь, что студии дизайна — это не наш основной источник прибыли, ведь так? — Хосок утвердительно кивает головой. — Мы не в состоянии сейчас закупать расходные материалы для создания новой зимней коллекции, которую презентовали еще год назад. Краска, отделка, расходники и даже, чтоб их, обои нам выйдут теперь в кругленькую сумму. Мы не можем поднять на них цены, так как предзаказы уже давно оплачены… — Это значит, что мы должны делать возвраты?! — ужасается Хосок. Он, конечно, не силен во всех этих экономических разборках, но примерно представляет, что это такое — невыполнение обязательств перед заказчиком. — Да… — опускает голову отец. — Но… Дело в том, что мы не можем себе этого позволить. Если мы сейчас сделаем полный возврат, то станем абсолютными банкротами. Внутри Хосока что-то обрывается и с глухим «пиздык» плюхается прямо в пятки. Кажется, это был его страх, что сейчас полноправно начал обволакивать его тело от кончиков пальцев, до самой макушки. Нищеты Хосок не боялся. Он боялся того, что отец просто не выдержит такого удара; Тэён уже достаточно стар, чтобы хоть как-то стараться пережить подобные экономические и моральные испытания. Его и без того жизнь помотала. — И поэтому, — внезапно произносит отец, — мы решили заключить сделку с семьей Чхве. — Это те, что владеют банком Korean Economics? — интересуется Хосок, на что получает короткий кивок в ответ. — Ну так это же хорошо, да? Хосок подается чуть вперед, стараясь заглянуть в глаза отцу, но тот с сожалением их отводит. — Хорошо… Но не для тебя. Рядом с одним «пиздык» раздается не менее тихое «хуяк», но теперь уже в районе головы. Потому что новости, что принес отец, грязным пыльным мешком сейчас бьют Хосока по голове. Одним словом за другим отец выбивает всю силу воли и планы на будущее у своего сына. И теперь-то он понял, что за взгляд прятал отец… В выцветших от старости глазах, в тех, что Хосок привык читать бескрайнюю заботу и любовь, сейчас младший видел одно лишь чувство вины. Густое, тягучее, такое обволакивающее и тяжелое, что даже самому Хосоку невероятно трудно выдержать на себе его вес. Хосок должен жениться на дочери господина Чхве, после чего, став полноценными родственниками и наследственно-обязанными, они переймут себе пятьдесят процентов бизнеса. После вступления в брак Хосок обязан будет уйти из студии. Как супруга дочери именитого банкира, его обязанностью станет ведение финансовых и экономических дел компании. Эксперты уже бьют копытом, чтобы приступить к обучению нового молодого господина. Вот только молодой господин нихрена не готов. И вот теперь, стоя у закрытой двери, он сжимает руки в кулаки и собирается с мыслями о том, что своей сиделке он врать так и не привык Ломать Хосока не нужно, он не картонная игрушка. Его не нужно пытаться прогнуть под себя или сломить его дух — он живет в Южной Корее и знает, что пока он носит фамилию своего отца, его жизнь ему не принадлежит, а значит… Срать все хотели на его дух и амбиции. Он должен вступить в брак с нелюбимой женщиной, создать семью, заняться тем делом, от которого у него волосы дыбом встают. Теперь его жизнь будет совсем другой. «Прости, Мино», — думает про себя Хосок и опускает виновато голову. Сейчас — Господин, — Мино дарит ему по-матерински теплую улыбку. — Вы же знаете, что вы сами творец своего счастья. И все еще можете превратить в жизнь все задуманные вами планы. — Да какие у меня планы, Мино? — Хосок поправляет манжеты на рукавах белой рубашки. — Пообщаться с партнерами, съездить на обед с тестем и заключить еще один контракт, затем поехать в офис и начать по кругу разбирать десятки документов, подписывая их и передавая секретарю, — он устало выдыхает, проговорив предложение скороговоркой. — Вот и все мои планы… — Господин… — выдыхает грустно женщина. — Все в порядке, — улыбаясь отвечает Хосок. — Я уже даже привык… Да и тем более, — Хосок сгребает ключи, мобильный и шоколад в свой кожаный портфель. — Совсем скоро в нашей жизни появится сын. Глядишь, что-то и изменится… Но в свои слова Хосок, если честно, и сам не верит. Просто потому что сына завести предложила Суён. Именно завести, словно тот какая-то зверушка. В любой уважающей себя семье должны быть дети. В любой, а уж тем более, в семье Чхве. Однако сама же Суён вынашивать детей наотрез отказалась. «Беременеть? Еще чего», — как-то заявила она, нежно оглаживая свои стройные формы. «Вон, десятки агентств по усыновлению по всей стране. Возьмем кого из приюта. И пеленок этих всех с ночными подъемами избежим, и ребенка заведем». От идеи Хосок отпирался до самого конца: игнорировал звонки агентства, пропускал встречи с менеджером, пытался вразумить тестя. Но все тщетно, Суён сама разобралась с этим всем и договорилась об усыновлении одного мальчика. Чон не знал ни его имени, ни того, как он выглядит. Жена не показывала ему ровным счетом ничего, полностью захватив в свои руки это дело. Лишь иногда предупреждала, что едет на встречу. Ах, кажется она что-то говорила еще и про менеджера. — Господи, такой этот Юнги наивный, — закатила Суён глаза в приступе смеха. — Представляешь, он с таким интересом заглядывал мне в рот и выслушивал все то дерьмо, что я ему рассказывала… — О чем ты? — перебирая бумаги, спросил Хосок с дивана. — Ну, он же этот, менеджер, — Суён плюхнулась рядом с Хосоком, подогнув ногу под себя. — И должен всю подноготную узнать о семье, прежде чем отдать в нее ребенка. В целом, мы для любого ребенка самое идеальное решение — богаты и… — она постучала себя аккуратным пальчиком по губе, — в принципе, этого достаточно. Что еще нужно этим детям? Игрушки, компьютеры, да дорогие шмотки потом. Все это мы им можем дать сполна. — Ближе к делу, Суён, — Хосок чувствовал, как начинает закипать. — Так вот! — она весело шлепнула себя по коленям. — Он такой: «Какие семейные ценности вы больше всего цените?». Ну, а я ему и заряди: «Вся семья — это одна большая ценность. Нам не хватает лишь одного драгоценного камня, который украсит нашу семью». Он так заулыбался… Идиот. — Тебе не кажется, что называть человека идиотом в конкретно этой ситуации — очень не логично? — Это почему? — фыркает женщина. — Потому что он, как минимум, отвечает за жизнь маленького ребенка. И если ты ему сейчас наплела с три короба и он тебе поверит, то узнав всю правду позже, может и в суд подать… — Ой, да какой суд, Хосок, я тебя умоляю. С каких пор у нас вообще заводят дела за такие вещи? Ну не любим мы друг друга. Ну брак у нас по расчету. Таких семей по миру пруд пруди. И дети, между прочим, в таких семьях растут и в ус себе не дуют. А знаешь почему? Хосоку уже плевать. — Потому что они в них предоставлены сами себе и живут как им захочется. — Ага… Я вижу перед собой яркий пример такой вот, — он окинул жену пустым взглядом, — семьи. — Хам, — скалится Суён и, встав с дивана, направляется на второй этаж. — Но знаешь, — она остановилась, занеся ногу над первой ступенькой. — Мальчику, что попадет в нашу семью, действительно может повезти. — Почему это? — вскидывает в удивлении бровь Хосок. — Потому что ты, Хосок, из другой семьи и, возможно, ты все же сможешь подарить сыну настоящую любовь. Подарить настоящую любовь? Сможет ли? Хосок и не любил по настоящему никогда. Девочки в его жизни были, и не одна. Были отношения, были встречи и поцелуи. Был секс — самый разный. Но то, чего в его жизни никогда не встречалось — светлое, нежное и такое невинное чувство, как любовь. Он любит отца, любит Мино, любит свой уютный загородный дом, который обустроил сам. Хосок любит мятное шоколадное мороженое, любит запах ванили, любит терпкий запах мужского одеколона, которым в его семье всегда пользовался Чон-старший. Он много чего любит, но вот каково быть влюбленным — увы, нет.

***

Светлый летний день, палящее, но не сжигающее, солнце, легкий ветерок и смех детей, что играют на площадке неподалеку. Хосок обходит гараж и грустно улыбается сам себе: вот оно счастье — дети. Веселые, счастливые и беззаботные. Малыши семьи Ким, пожалуй, одни из самых счастливых детей на свете, хотя по их старшему — Тэхену, этого и не скажешь. Бедняга должен присматривать за малышкой Хваной и озорником Чану. — На работу едете? — кричит Хосоку мальчик. — Угу, на работу. А ты что не на занятиях? — придерживая рукой дверь, интересуется с улыбкой он. — Так каникулы же, — широко и довольно улыбается Ким. «Хороший мальчик», — думает про себя, распрощавшись с соседскими детьми. Почему-то даже такой прекрасный день со всей его солнечностью и беззаботностью не приносит Хосоку никакого удовлетворения. На душе словно десяток кошек скребут, терзают. Чувство тревоги не отступает, наступая с каждым часом все быстрее и быстрее. К вечеру, когда он получил сообщение от Суён, сердце и вовсе сделало кульбит: «Сегодня приедет менеджер и ребенок. Постарайся успеть, пожалуйста». «Менеджер» и «ребенок». Она говорит о них так, словно это не самое важное событие в ее жизни. Будто бы взять ребенка — это то же самое, что взять котенка. Или даже нет, словно это просто взять из магазина использованных предметов вазочку, что уж очень сильно тебе понравилась. Пусть стоит. Люди увидят — будут радоваться, восхищаться и хвалить, мол: «Посмотрите какая красивая ваза у семьи Чон. И ведь забрали ее из грязного магазина… Там не ухаживали за ней, не ценили. А уж тут то ей самое место». Да вот только ребенок — не ваза; дом этот — не место для детей. Вечером, по пути домой, Хосок изжевал всю внутреннюю сторону щеки, испереживался, разнервничался. Он уже приготовил целую речь о том, что, возможно, идея усыновления для их семьи не самая лучшая и, вероятно, поспешная. Но все это было ровно до того момента, пока он не зашел в дом. Там, на мягком диване в центре комнаты сидел он — мальчик Чон Чонгук. Ребенок с невообразимо огромными глазами, красивой улыбкой и необыкновенно умным взглядом. Таким, каким смотрят далеко не маленькие детишки, а те, кто видел жизнь. Мальчик этот смущается и мнется, но Хосок видит, что не так-то он и прост. В этих темных омутах черти пляшут, хитринки так и пестрят каждый раз, стоит их глазам встретиться. Менеджер Мин Юнги тоже очень забавный: нервничает, переживает за своего подопечного, старается того растормошить и завести складный разговор. Но получается какая-то сплошная каша из звуков. Смешной. Хосок прячет легкую усмешку в кулаке, приподнимая глаза на покрасневшего мужчину. — Тогда… Мы пойдем, тогда… Да… — менеджер истерично бегает пальцами по левой стороне двери, пытаясь нащупать ручку. Кажется, в какой-то момент он стал выглядеть еще бледнее, чем выглядел в первые минуты их общения. — С другой стороны, — Хосок мягко улыбается, нагло нарушая чужое личное пространство. Почему-то захотелось пошалить. Беззаботно, не оглядываясь на всю серьезность ситуации и дела, просто пошутить. Так же открыто, как это делал только что малыш Чонгук. Громко смеяться — весело, общаться о ерунде — весело, быть рядом с ребенком — словно быть ребенком самому. — У этих дверей замок с другой стороны, — с улыбкой поясняет Чон. Он искренне удивляется появившемуся румянцу на бледных щеках мужчины, его дрожащим губам и трепетным ресницами, под которыми прячется растерянный взгляд. Удивляется и… умиляется? Почему-то именно в этот момент менеджер Мин выглядел таким потерянным, что его самого впору начать защищать, приставить к нему взрослого, который будет оберегать его, присматривать за ним. Почему-то… Когда дверь за парочкой захлопывается, Суён облегченно выдыхает. — Ох… — она скидывает свои туфли куда-то в сторону и плюхается на диван с ногами. — Это было слишком неловко. — Что именно? — Чон наклоняется, чтобы подобрать туфли и ставит их недалеко от себя — возле спинки кресла, в котором не так давно сидела его жена. — Да вот все. Абсолютно — начиная от мальчишки, который оказывается нифига не веселый заводной помидор, а унылый лимон. — Он просто мальчик, которого привели в незнакомое ему место, он что же сразу должен был тебе душу открыть? — Хотя бы лицо нормальное сделал, — скривилась женщина. — Нормальное у него лицо, — мягко улыбнулся Хосок, вспоминая веселую кроличью улыбку мальчишки. — Веселое и очень харизматичное. — Пф… Просто скажи, что хочешь второй встречи с мелким из-за этого Мин Юнги. Хосок невольно давится воздухом от возмущения. — Ты в своем уме? — Суён же подбирает ноги под себя и наклоняется чуть вперед, заговорщически нашептывая. — Да ладно, — подмигивает она, — он же приглянулся тебе, да? — Ты как? Здорова? — лицо Хосока, кажется, принимает болезненно овальную форму. — Как он мне может понравиться? — Ой да ладно тебе, — отмахивается она. — Я же видела, как он тебя глазами раздевал. А еще этот твой приемчик перед уходом… — она печально вздохнула, — со мной ты так никогда не заигрывал. — Да ни с кем я не заигрывал! — Хосок резко встал с кресла. — Да не нервничай ты так, — откровенно веселится Суён. — Я же шучу! — Не весело ни на секунду, — Хосок стремительно направился в сторону лестницы. Хосок не знает, что такое настоящая влюбленность, не знает, каково это — когда бабочки в животе, потные ладони и неровное дыхание. Поэтому тому чувству, что сейчас распространяется по телу, он не придает должного значения, списывая все на усталость и нервозность от идиотских шуток Суён.

***

На утро следующего дня Хосок поднял свою голову с непривычной легкостью. Словно и не раздражает его эта работа, не бесят цифры, договоры и всюду снующие подлизы, что стараются выслужиться перед молодым руководителем. Позавтракал Хосок тоже с непривычным удовольствием и легкостью. Этот факт не ускользнул и от Мино. — Вы сегодня в необыкновенно приподнятом настроении, господин. Что-то произошло? — улыбается женщина, убирая со стола тарелку, заменяя ее на кружку с кофе. — Нет, ничего такого. Просто много дел сегодня нужно переделать на работе до пяти. — До пяти? — уточняет она. — Да, — кивает с набитым ртом мужчина. — После я встречаюсь с господином Мин и его подопечным — Чонгуком. — Ах! Этот тот милый мальчик, что любит молочные коктейли? — Угу, с ним, — от воспоминаний о вчерашнем вечере внезапно приятно защекотало под ребрами. Почему-то сон в эту ночь вышел беспокойным: Хосок очень долго ворочался с боку на бок, долго не мог уснуть, постоянно прокручивая события вечера, вспоминая каждую минуту знакомства с мальчишкой. Он восстанавливал в памяти буквально каждый его жест и слово; и не только его. Почему-то образ мужчины с кожей цвета фарфора всплывал автоматически, словно память специально подсовывала его глаза миндального цвета, его губы ниточкой, его аккуратные очертания скул и самую очаровательную в мире улыбку. Хотелось раз за разом восстанавливать в голове его осторожные жесты; то, как он осторожно собирал волосы за ухом, то, как он нежно сжимал ладонь мальчишки, словно боясь за него, как за самого дорого в мире человека. За всеми этими мыслями о Юнги, о Чонгуке, о том, как именно они проведут этот вечер, Хосок не заметил, как наступило то самое время. То самое мгновение, когда он, стоя возле кафе, почувствовал полное онемение всего тела. Страх, стеснение, неловкость — непонятная буря эмоций сковала его по рукам и ногам, захватила всего с потрохами, с удовольствием переворачивая внутренние органы. За большим ветровым стеклом сидели они: маленький мальчик Чонгук, чьи коротенькие ножки не доставали до пола, и он весело болтал ими со стула; и красивый мужчина Мин Юнги. Незаконный, невероятный и какой-то совсем не по-человечески нежный. Аккуратная стрижка, красивые волосы с чуть красноватым оттенком, фарфоровая кожа и все такой же ласковый взгляд, нежная улыбка. Чон Хосок никогда и никого не любил по-настоящему. Он не испытывал ни к кому тех самых специфических чувств, о которых читал в книгах и романах. Он смотрел фильмы о любви, не понимая до конца всех тех эмоций, которые старались передать актеры. Он не влюблялся, не влюблялись в него. Но он определенно, совершенно точно, уверен, что если любовь и существует на свете, то единственно правильная: светлая, чистая и такая открытая — Мин Юнги к Чонгуку, что так беззаботно потягивает из трубочки молочный коктейль. К тому, кто беззастенчиво тянет смешную улыбку, вызывая широкую в ответ. Нежность, доброта и бесконечная любовь этих двоих видна была невооруженным взглядом. А кто он — Чон Хосок — такой, чтобы войти сейчас в кафе и разрушить это все? Разорвать этот союз? Кто… Блеск огромных черных глаз пронзил до самых кончиков пальцев; Чонгук, что смотрел на него зазывно и так весело, энергично махал руками, зазывая того зайти в кафе. И, кажется, эти сдвинутые к переносице брови кричат о том, что мальчишка этот не потерпит отказа. Но глядя на теплую улыбку мужчины, что сидит рядом с мальчишкой, почему-то отказываться совсем не хочется… Хосок открывает дверь кафе, вызывая звонкую трель колокольчика над входом. Громкое: «Добро пожаловать», и невообразимо радостное: — Хосок-хен! Тепло, что густой патокой расползалось по телу, согревало, дарило незнакомое чувство: нужности, зависимости, нежности… — Добрый вечер, господин Хосок, — словно разбивая жизнь Хосока на мелкие кусочки, Юнги здоровается, вторгаясь в темный мир человека, где буря эмоций властвует, терзает и переворачивает целый мир.