Мы задолжали этот разговор друг другу 31

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Роулинг Джоан «Гарри Поттер», Гарри Поттер, Фантастические твари (кроссовер)

Пэйринг и персонажи:
Альбус Дамблдор/Геллерт Гриндевальд, Альбус Дамблдор, Геллерт Гриндельвальд, ОЖП
Рейтинг:
PG-13
Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: Ангст Близкие враги Драма Любовь/Ненависть Отклонения от канона По разные стороны

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Иногда тени прошлого возвращаются, чтобы отдать долги. Иногда долг — это всего лишь разговор.
У меня до тебя дело есть, а точнее — логос ©.

Замечательный арт, которым я вдохновлялась: https://fastpic.ru/fullview/89/2017/0310/b8a9b9b493810a8c21a3162fff2e429d.jpg.html

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
12 сентября 2019, 22:09
Библиотека Хогвартса ночью — совсем иное место, чем днем. Тишина такая, что давит виски — ни детских голосов, ни топота сотен ног, ни грохота тяжелых деревянных лавок. Но это приятное ощущение. Высокие своды теряются в темноте, мрак стелется по углам, скрывая полную картину, скрадывая ощущение пространства. Огромный зал превращается в уютную комнату, где посидеть с хорошей книгой — одно удовольствие... но не сегодня. Альбус не мог расслабиться. Не мог стряхнуть с себя ощущение враждебности пространства. Будто у стен выросли глаза и уши, и все их внимание устремлено на него. Хрупкое ощущение уюта испарилось. Библиотека была огромной, черной, холодной. Альбус отложил книгу, встал и прислушался. На первый взгляд все как обычно — тяжелый, густой полумрак, угрюмо возвышающиеся стеллажи, нетронутые книги на полках. Таинственные, но привычные скрипы и шорохи. И все же — что-то не то. Как запах озона разливается в воздухе перед грозой, так и в библиотеке этой ночью изменилась атмосфера. — Здравствуй, — прошелестело за спиной, и Альбус окаменел. Этот голос... Знакомый до дрожи в коленях. До зубовного скрежета. Почти не изменился, разве что стал ниже, чуть более бархатным, чуть более вкрадчивым, как шорох змеиной чешуи по песку. Неужели это происходит на самом деле? Неужели он осмелился явиться сюда? Альбус так и застыл с открытым ртом. Казалось, стоит обернуться — и все окажется мороком, галлюцинацией. Поздний час, затуманенный разум, гулкое эхо библиотеки. Может, позади сейчас стоит, скажем, профессор Бири с полнейшим недоумением на лице. «Вы в порядке, мистер Дамблдор?» — вот-вот поинтересуется он. Но нет, нет, никакой это не профессор Бири. Этот голос Альбус не перепутает ни с чем, и он прекрасно знает, что делать. Он тренировался. Всем педагогическим составом Хогвартса они отрабатывали сценарий «нападение Гриндельвальда». Одна секунда, чтобы выхватить палочку. Бесконечность — чтобы заставить себя обернуться, оказаться лицом к лицу, глаза в глаза. Нет, не готов, все еще не готов, мышцы налились свинцом, непослушное тело вросло в пол соляным столбом. А через мгновение стало поздно. Тихие шаги за спиной, и чужая рука властно сжалась в волосах — не больно, но так, чтобы удержать, — а меж ребер уткнулось что-то острое, жесткое, тонкое. — Ш-ш-ш, — чужое дыхание обожгло шею. — Я пришел с миром. — И поэтому угрожаешь мне? — Лишь защищаюсь от твоих необдуманных действий. — Ты не представляешь, сколько раз я обдумывал свои действия... с того дня. Извернуться, отбросить, обездвижить парализующим, позвать на помощь, сообщить в Министерство. Но нет, момент неудачный — только не тогда, когда в бок упирается самая могущественная палочка этого мира. — Я как раз хотел поговорить об этом, — проникновенно прошептал Геллерт. — Не сильно хотел, раз ждал столько лет. — А ты бы стал меня слушать раньше? Альбус промолчал. — Хорошо, ты прав, — вновь подал голос Геллерт. — У меня к тебе есть и другое дело. Но мы и правда задолжали друг другу этот разговор, не думаешь? — А захочу ли я с тобой говорить? — Давай посмотрим, — хмыкнул Геллерт. И отпустил. Альбус отпрянул. Обернулся. В теплом, неверном свете ламп Геллерт напоминал нездешнее, потустороннее существо — бледный, взъерошенный, худой, разноглазый, жилистый. Он уже не был тем стройным и гибким юношей, каким Альбус запомнил его. Короткие волосы, совершенно бесцветные. Бельмо на правом глазу. Геллерт весь будто выцвел со временем, потускнел, осунулся. Но кое-что осталось неизменным: грация дикого зверя, царственная осанка и вот этот слегка приподнятый подбородок, взгляд сверху вниз, хищный оскал и опасность, парализующая, вынимающая душу опасность. Он выглядел точно так же, как на колдографиях в газетах, и все же что-то в нем было еще, неуловимое, но жуткое, безумное, леденящее кровь. Альбус набрал в грудь воздуха — и захлебнулся, замер на вдохе. Как начинать такие разговоры? Он хотел сказать так много. Хотел просто вырвать из себя все, что болело и ныло внутри все эти годы, вырвать и швырнуть Геллерту в лицо с отчаянным криком: «Смотри, что ты наделал!». Он сказал: «Ты знаешь, кто убил Ариану?». Пять слов — они оцарапали горло, будто Альбус глотнул песка. Они жгли, как настойка лирного корня. Они жалили сильнее, чем Круциатус. Будто удар под дых, вышибающий воздух из легких, будто ножом по горлу, будто саму душу свело судорогой. — Нет, — тихо произнес Геллерт. И Альбус почувствовал, что мир вокруг начал осыпаться, как старая штукатурка. Черные в полумраке стены библиотеки, сводчатые потолки, деревянные стеллажи и пыльные фолианты на них — все стиралось, меркло, тускнело, теряло смысл. Взор Альбуса застила темнота, в которой изредка мелькали разноцветные сполохи. — Но я знаю другое, — голос Геллерта звучал глухо, будто в вакууме. И все же Альбус схватился за него как за единственную вещь, которая держала его в реальности. — Знаю, что ты не виноват. Ты этого не хотел. Не кори себя за случайность. Альбуса будто каленым железом приложили. — «Не кори себя»?! Мы говорим об убийстве, Геллерт! — О несчастном случае. — Если ты так уверен, почему сбежал? — Потому что ты был уверен в обратном. — Лжешь! Геллерт неожиданно рассмеялся — заливисто и с удовольствием, будто услышал лучшую шутку в своей жизни. — Докажешь? — быстрый, вызывающий взгляд из-под ресниц. — Ладно, ладно, не вскидывайся. На самом деле я... испугался тогда. Думал, на меня все повесят. Струсил, — презрительно выплюнул он. — С тех пор я многое понял. Не ты убил свою сестру, но это был и не я. Геллерт больше не выглядел веселым. Он смотрел прямо в глаза — пристально, тяжело. На пару мгновений Альбус даже поверил, что этот разговор был для него так же горек. — Но ты, верно, хотел, чтобы это был я? — вкрадчиво продолжил Геллерт. — Мне-то что, одним убийством больше, одним меньше, так ведь? Ведь так ты думаешь обо мне, Альбус? — Да как ты смеешь?! И Альбус сорвался. Гнев захлестнул ледяной волной, закружил в бешеном водовороте из чистой ярости, заставляя забыть о благоразумии, об осторожности, обо всем. Он молниеносно поднял палочку, направляя Геллерту в живот. Тело работало как отлаженный механизм. Яркая вспышка заклинания рассекла воздух, и Геллерта отбросило в хищный и жадный сумрак библиотеки. Альбус бросился вслед, на ходу зажигая свет легким взмахом ладони. В другой руке он держал палочку — хотелось направить ее прямо Геллерту в грудь, упереть до боли меж ребер, почувствовать неистово колотящееся сердце. Геллерт поднялся одним плавным и быстрым движением, и тут же наткнулся на острие. Он смотрел... восхищенно? В его глазах отражались огоньки от свечей, и казалось, будто пламя пляшет прямо в глубине зрачков. — Какой напор, ах! Пойдешь в одиночку против Старшей палочки? Когда это ты стал таким отчаянным? Впрочем, в следующее мгновение он уже поднимал руки — медленно, успокаивающе, будто оглаживая воздух. — Я свое слово держу, и воевать с тобой не стану. Но судя по твоей реакции — я прав, не так ли? Альбуса затрясло. Он наложил табу на эту мысль много лет назад. Он не мог признаться даже самому себе, а Геллерт будто заглянул в самую суть и выпустил чудовище, которое пряталось в мутной глубине его потаенных страхов. И кого сейчас сожрет это чудовище? Переложить ответственность на того, кому уже все равно. Как это низко, и глупо, и трусливо, как это просто и притягательно! — И знаешь... ты правильно думаешь. Мне давно на это плевать. И тебе советую. Отпусти ее наконец. Вот и все. Вот то, чего Альбус так долго избегал. Вот то, чего он страшился. Вот то, что заставляло его просыпаться с криками по ночам. Все исчезло, осталось только бессилие и тошнотворная пустота. А чего он ждал, глупец? Он ведь хотел не правды, а исцеления. Смешно, страшно, горько. Ничего уже не вернуть, и эта заноза под сердцем с ним навсегда, вот и вся правда. Альбус отступил назад и рухнул на стул. — Что ж, спасибо, — он смотрел в пол, но видел только цветные вспышки в темноте. Из горла вместо привычного звонкого голоса вырывался глухой сип. — Я рад, что мы это... прояснили. Он не услышал то, чего втайне хотел. Он не услышал то, чего страшился. Истина, как всегда, оказалась где-то посередине. Она вообще хитрая женщина, хитрая и недосягаемая, а если все же удастся ее коснуться — в рукаве всегда припрятан отравленный кинжал. Альбус коснулся, и теперь яд растекался по его венам. — Тебе ведь не стало легче, — почти-сочувственно отозвался Геллерт. — Но мне больше нечем тебе помочь. — Помоги себе, — отозвался Альбус бесцветным голосом. — Одним убийством меньше на твоем счету, но сколько их еще осталось? Геллерт оскалился. Шальной и безумный взгляд разноцветных глаз — это зрелище пугало и притягивало одновременно. Неожиданно он обошел стул и остановился у Альбуса за спиной, наклонился, убрал за ухо прядь рыжих волос, положил руки на плечи. Альбус сидел неподвижно, каменел плечами. Смотрел прямо. Замер, как нунду перед прыжком, готовый в любой момент дать отпор. Ладони у Геллерта оказались жесткими. Властными. В юности они были хрупкими и мягкими, но сильными — и все же сейчас сильнее в разы. — Ах, мне уже ничем не помочь, — вкрадчиво прошептал Геллерт. — Хотя... может, ты бы смог? Как велико искушение — поверить в эту сладкую сказку. В юности Альбус мечтал об этом — помогать, наставлять на путь истинный, спасать заблудшие души. Он и Геллерта взялся бы спасать... хорошо, что так и не довелось. — Не пытайся, Геллерт. Мне отвратительны твои методы. Альбус устало выдохнул и прикрыл глаза. Обязательства затягивались на шее тугой петлей: задержать преступника, вызвать авроров, дать показания, услышать обвинительный приговор... радоваться? Что-то внутри противилось такому исходу. Что-то, о чем Альбус предпочитал не думать и не давать этому никакого названия. Что-то, что упрямо прорастало сквозь пустоту, и боль, и ненависть, которые Геллерт оставил после себя. — А я, — горячий шепот у самого уха, — я тоже тебе отвратителен? — Неподходящий момент, чтобы соблазнять меня. Я бы даже сказал — опасный. — Люблю риск, — прошелестел Геллерт, поглаживая ладонями плечи — медленно, невесомо, на пробу, будто приручал дикого зверя. — Ты прекрасен даже когда злишься... Но знаешь, что сделает тебя недосягаемым? Геллерт медленно обошел и встал напротив. Что-то коснулось ладони Альбуса. Что-то гладкое, деревянное, теплое, с характерными шарообразными утолщениями на древке... Альбус узнал бы ее и с закрытыми глазами. Но внешние признаки отступили на второй план перед внутренним. Перед чувством. Перед ощущением. И ощущение это было за гранью понимания, за пределами того, что можно облечь в слова или в образ. Альбус никогда не испытывал такого: бесконечная, упоительная, бурлящая, невероятная сила. Безграничное могущество. Безусловная власть. Еще немного — и можно будет оторваться от земли. Геллерт накрыл ладонь Альбуса своей и переплел их пальцы. По его глазам — безумным, пьяным, горящим — было понятно, что он чувствует то же самое. Как можно не сойти с ума, если всегда чувствуешь это? Старшая палочка меж их ладоней стала почти горячей, она пульсировала, будто в ней билось живое сердце. Альбус не отстранился, когда Геллерт поцеловал его. Жаркий июльский день, в воздухе пахнет вереском и полынью. Нагретая солнцем земля, шум деревьев сливается с плеском речной воды, птицы прячутся в кронах от полуденного зноя. Альбус и Геллерт удобно устроились на раскидистом дубе. Там прохладно и уютно, и уж точно никто не найдет. В корзине, висящей на толстой ветке — пара сендвичей, завернутых в бумагу, и яблоки. У Альбуса с Геллертом — книги и горячая дискуссия в самом разгаре. Геллерт понимает, что проигрывает — и тянется за поцелуем, чтобы оставить последнее слово за собой. Альбус разгадывает его уловку за секунды, смеется, но позволяет коварному плану осуществиться. Они целуются — неумело, робко, но упоительно, как бывает только в юности. Они теряют равновесие и вдвоем валятся с дерева в мягкую траву. В последний момент Геллерт произносит заклинание, и их падение получается действительно мягким. Забыв про спор, они продолжают уже на земле. Вот и сейчас — Альбус потерял равновесие. Он рухнул в это ощущение: чужие губы, горячее дыхание, искрящийся от напряжения воздух, головокружение, падение, полет... Геллерт был, как всегда, уверен, порывист и горяч. Он обязывал, настаивал, но не принуждал. Он не спрашивал разрешения, он предлагал, и от этого предложения сложно было отказаться. Мерлин, отказывал ли ему хоть кто-нибудь? Старшая палочка у них в руках раскалилась, но Геллерт только крепче сжимал пальцы, только яростнее целовал. Свободной рукой он зарылся в волосы на затылке Альбуса, провел кончиками пальцев по шее, невесомо огладил, сжал. Он, не стесняясь, стонал в поцелуй. Альбус отвечал ему молча. Он до боли не хотел растворяться, не хотел даже в мыслях делать своим то, что ему не принадлежит... Но водоворот затягивал, Альбус захлебывался в нем и с трудом вспоминал, за что он должен держаться. Сила Старшей палочки текла по венам, и казалось — можно даже время остановить, если захочется. Можно заставить этот момент длиться вечно. Альбус не захотел. Он отстранился, вынырнул, судорожно вдохнул. Черная пучина вокруг него снова обрела очертания: библиотека, десятки стеллажей, окутанных полумраком, до боли знакомое лицо. Геллерт взглянул вопросительно, но тут же расплылся в улыбке. — Могущество... Вот что идет тебе. И я могу подарить его тебе, — кончиками пальцем он погладил руку, сжимающую палочку. — Тебе же понравилось? — Не стану отрицать очевидное. Геллерт засмеялся. Упоительно, хрипло и немного безумно. Он резко отстранился, отнял руку и забрал палочку. Но тут же положил ее на обе ладони и протянул Альбусу. — Мы могли бы владеть ею вместе... Представляешь, чего бы мы достигли с тобой? Какой мир мы бы создали? Альбус представлял. Мир, где нет насилия и ненависти. Где все равны — будь то маги и магглы, черные и белые, мужчины и женщины. Где слабых не угнетают сильные. Где каждый может свободно жить, учиться, работать, любить, быть самим собой, в конце концов. Такой ли мир представляет себе Геллерт? Смогут ли они договориться, если их желания разойдутся? Альбус знал ответ на этот вопрос. Слишком хорошо знал. Он поднялся со стула, откинул назад пряди, упавшие на лицо, затянул потуже пояс ночного халата. Дотронулся кончиками пальцев до своей палочки — на месте. — Я уже вырос из этих сказок. Никто не создаст утопию. — Но я уже создаю, — Геллерт сверкнул глазами. — Твой идеальный мир — кошмар для многих. — Лишь для тех, кто невежествен и слаб! — Разве не ты говорил про общее благо? — Я говорил не о благе толпы! Мы поведем за собой только избранных. Лучших. А те, кто хочет сидеть в болоте, могут там и оставаться, какое нам дело до них? — Ты не слышишь себя, Геллерт! Ты говоришь страшные вещи. — Если тебя так волнует судьба ничтожеств, позаботишься о них сам. Я дам тебе Палочку. — Не лги хотя бы самому себе. Ты не захочешь делиться ею. И не сможешь. Уходи. Уходи немедленно, пока я позволяю тебе уйти. — То есть это «нет»? — Нет. — Я... я понял. Геллерт весь как-то осунулся, опустил плечи, уставился в пол. На лице застыло выражение бессильной злобы. Мириться с поражением тяжело — а уж для того, кто не знает поражений, насколько это горько для него? Альбус знал, что поступил правильно, и все же что-то кололось, мешало под ребрами. И так некстати из коридора донеслись быстрые шаги. Геллерт поднял глаза — пустые, отчаянные, в последней немой мольбе. — Альбус? — Твоя дорога приведет тебя за решетку. Мне жаль. Альбус снял с пальца кольцо — массивное, серебряное, с дочерна красным рубином. Такой горький оттенок цвета запекшийся крови, но если глянуть на просвет — засияет, загорится алым, как утренняя заря, как надежда... Снял — и вложил Геллерту в ладонь, сам не зная, зачем. Сжал его пальцы — дольше и крепче, чем следовало. — Возьми на память. И — прощай. Геллерт даже не взглянул — развернулся, быстрым шагом исчез в сумраке библиотеки, растворился за стеллажами. И оттуда — где-то на грани слышимости, сквозь шум ветра из открытого окна донеслось: «Пришли мне весточку, если передумаешь». — Не передумаю, — прошептал Альбус пустоте. Дверь распахнулась. В библиотеку вошла мисс Сильверстоун — молоденькая преподавательница нумерологии. Вошла — и ахнула, увидев Альбуса, замерла на месте, робея. — Так это вы, мистер Дамблдор! — Доброй ночи, мисс Сильверстоун, — Альбус изысканно поклонился и изобразил самую очаровательную из своих улыбок. — Что привело вас сюда в такое время? — Мне показалось, я слышала голоса из библиотеки... — Я здесь один. Впрочем, иногда люблю обсудить прочитанное с самим собой. Прошу меня простить, должно быть, это вы и слышали. Мисс Сильверстоун замялась. Ну разумеется, она слышала не один голос, и ей не терпится спросить об этом. Но, кажется, она и сама себе не верит — вдруг показалось? В конце концов, призраки тоже умеют разговаривать. Спросит или нет? Альбус сжал палочку. Обливиэйт — крайняя мера, но если понадобится, он это сделает. — Должно быть, вы правы. Мне показалось, что... Нет, должно быть, шум ветра сбил меня с толку. У вас открыто окно? Вам не холодно? — она поежилась. — Нет, мне... даже жарко. Проветриваю, — Альбус обаятельно улыбнулся. — Что ж, тогда доброй ночи! Как только шаги мисс Сильверстоун затихли в коридоре, Альбус обессиленно рухнул на стул. Ему было холодно, очень холодно.