Кровавые бабочки

Виктория Хауэлл возвращается из аптеки

      Что заставляет нас держаться за место, с которым нас не связывают никакие тёплые чувства? Бары, набережные, парки, квартиры, лужайки глубоко в горах, города, страны... Всё, к чему не прикипел даже спустя годы, но куда невольно возвращаешься каждую ночь через лабиринты сновидений. И в этих лабиринтах нет ничего, что хоть немного бы приближало нас к реальности, к тем ответам, которые мы хотим получить и ради которых глотаем многолетнюю пыль. Так зачем тогда? Почему? Ответ прост – люди. Мы возвращаемся в эти места ради людей, что с ними связаны.       Это случилось ещё за тысячи миль от места, куда переносит эта история. День не предвещал ничего, что могло бы заставить повернуть вспять весь привычный порядок вещей и обратиться к прошлому. Самый обычный день в школе, кокетливые беседы с красавчиком-капитаном школьной бейсбольной команды, поход в торговый центр с подругами, привычная кипа неразрешимого домашнего задания и любимое вечернее ТВ-шоу. Но достаточно оказалось раздаться лишь одному телефонному звонку, чтобы немедленно перечеркнуть все планы на завтра и сорваться в место, которое уже давно было погребено в недрах памяти.       И что же теперь? Бескрайнее голубое небо, раскинувшееся над густыми лесными массивами, что золотились палитрой сентябрьских красок, старые заброшенные заводы и фабрики вместо сияющих многоэтажек и город, стоящий в роще из тсуга. Город, над которым каждые сумерки сгущается мистический сине-зелёный туман. Город, утонувший в необъяснимом.       Хэмлок Гроув.       Утреннее солнце всё никак не могло согреть скованную после ночного холода землю, но лучи его с нежной любовью обволакивали каждый уголок раннего совсем недавно проснувшегося города. Оно медленно поднималось на небо, как по ступеням, проливало свет на крыши плотно жавшихся друг к другу на тесных улочках домов. Машин и прохожих, спешащих на работы, было предостаточно, хоть и не так много, как в самом населённом городе штата. Юная девушка, что спешно пересекала одну из улиц, глядела на проскакивающие мимо неё автомобили и думала о поисках плюсов в своём незапланированном переезде из Филадельфии. Минимальная оживлённость улиц была одним из таких преимуществ жизни в провинциальном городке. И, хоть она уже и привыкла к нескончаемому потоку людей и автомобилей, к вещающим с таблоидов рекламным роликам и к кошмарному темпу жизни, оказаться сейчас здесь, посреди практически безлюдной по меркам мегаполиса улице, и слышать щебет птиц, гнездящихся в густых кронах многовековых деревьев, было чем-то настолько освежающим, сродни глотку чистой ледяной родниковой воды в жаркое лето. Всё в этом городе осталось для неё таким же, каким было в те далёкие годы, когда она смотрела на здешних обитателей, высоко задрав голову. Хэмлок Гроув остался таким же сказочно живописным, таким же обманчиво красивым, как и двенадцать лет назад, когда пятилетняя девочка с грустью смотрела на него в крайний раз из заднего окна стремительно уносящегося прочь автомобиля.       Юная девушка, о которой идёт речь, – её звали Виктория Хауэлл. Она была не то, что бы даже сногсшибательно красивой, но весьма и весьма миловидной и, что называется, хорошенькой: среднего роста и стройного телослождения, светлокожая, с квадратной, но не выступающей челюстью, пухлыми губами, с глазами цвета запёкшейся в солнце осенней листвы и с длинными вьющимися рыжими волосами, которые теперь чаще всего убирала в косу или хвост. Такой её здесь мало кто помнил, ведь от той маленькой девочки, что жила в Хэмлок Гроув много лет назад, мало что осталось. Крошечный любопытный и непоседливый человечек превратился в серьёзную на вид, но очень добрую и чуткую девушку, которой шёл уже восемнадцатый год.       С Хэмлок Гроув у Виктории было связано не так уж много воспоминаний. Неприятных, как она сама считала, и какими они на самом деле являлись. Большинство из тех воспоминаний были растеряны на бугристой дороге жизни. И всё же, несмотря на свою удачную попытку огородить себя от воспоминаний о трагедии двенадцатилетней давности, она вновь вернулась в этот город, на эти улицы, пропитанные ледяным мертвецким запахом. Но теперь уже её глаза видят иначе.       Крепко сжимая в руке небольшой белый пакет, Виктория уверенно двигалась по тротуару вдоль дороги мимо зеленеющих и лишь слегка тронутых осенним золотом приусадебных лужаек, пока не свернула к одному из множества домиков, одинаково выстроенных по всей улице. На веранде к крыше крыльца были прибиты свисающие вниз горшки с цветами, а в углу стояло накрытое горчичным пледом кресло-качалка. Из почтового ящика с фамилией «Хэнком» торчала свежая газета, которой ещё полчаса назад тут не было. Виктория выдернула её на ходу, забежала по выбеленным ступеням на крыльцо, открыла дверь своим ключом и нырнула внутрь.       – Я вернулась! – громко оповестила девушка, сбрасывая с плеч тяжёлую вязаную кофту нежного карамельного цвета.       В скромном двухэтажном домике, уставленном старой подержанной мебелью, пахло свежей выпечкой и комнатными бегониями. Когда-то давно, будучи ещё ребёнком, Виктория видела этот дом огромным дворцом, в котором она могла чувствовать себя самой счастливой маленькой принцессой. Теперь же он стал самым обычным загородным домом со скрипучими ступенями ведущей наверх лестницы, слегка тесным, но родственно уютным. Всё здесь по-прежнему напоминало о детстве, хотя прошло уже некоторое время, необходимое, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что Виктории вновь пришлось оказаться здесь. И теперь уже ступени лестницы не кажутся непреодолимыми, до перемычки дверных проёмов она дотягивается рукой, а чтобы сесть за стол, не нужно карабкаться на стул – достаточно просто чуть согнуть колени и присесть на него.       Виктория прошла на кухню, оставила пакет и газету на тумбе и, взяв чистый стакан, наполнила его водой из графина. Девушка принялась распаковывать купленные в аптеке медикаменты, когда её слуха вдруг коснулся тревожный женский голос, раздающийся с экрана телевизора в гостиной.       «Снова...» – осуждающе вздохнув, подумала Виктория.       Ускорившись, она распечатала несколько пачек с лекарствами, выдавила из блистеров по одной капсуле чуть ли не всех цветов радуги, смела их с края стола в ладошку и убежала к гостиной, не забыв про стакан с водой.       – Ба, ну ты опять? – устало протянула она, встав в дверях комнаты.       Самая просторная из всех комнат этого дома – гостиная – утопала в тёплых оранжевых тонах играющих бликами на стенах лучей солнца. Здесь было чисто, даже слишком чисто, чтобы с уверенностью утверждать, что до вчерашнего дня здесь жила лишь одинокая пенсионерка. Виктория смотрела на сидящую в кресле пожилую женщину в вязаном кардигане цвета потемневшего индиго с подкрашенными светло-русыми волосами, на которых кое-где всё-таки пробивалась благородная седина. Женщина без особой увлечённости следила за тем, как репортёрша утренних новостей с экрана телевизора рассказывала о новой жертве загадочных убийств, потрясших соседний городок, стоящий буквально в шаге от Хэмлок Гроув. Несколько дней назад в Пенроуз нашли мальчишку, который, если верить словам репортёров, был разорван диким зверем. Красочные кадры полицейской хроники метко преумножали тревожность репортажа.       – Ты же обещала: никаких поводов для волнений, – напомнила Виктория, пройдя в комнату и щёлкнув по большой кнопке на пульте от телевизора. Голубой экран сей миг стал чёрным, и гостиная замолчала.       – Я волнуюсь куда больше, пребывая в неведении, дорогая, – буркнула старушка, не испытывая ни капли стыда за своё несдержанное обещание. – Если я не буду знать, что происходит в городе, я не смогу решить, что мне брать с собой по выходу из дома: зонт или охотничье ружьё твоего деда.       – Первое, что тебе нужно брать с собой, если соберёшься куда-то выйти, так это меня. Для этого я здесь, – улыбнулась девушка и протянула женщине таблетки и стакан с водой. – А теперь время принять лекарства.       – Словно второй завтрак, – обременённо вздохнула женщина, неохотно принимая из рук внучки «угощение».       Норма Хэнком приходилась Виктории любимой бабушкой по материнской линии, и она была из того нередкого сорта бабушек, что слишком сильно любили своих внучат, но не слишком любили их чрезмерную заботу о своих стариках. Муж миссис Хэнком – Бенджамин Хэнком – скончался пять таких же багряных осеней назад, и вдова осталась в этом городе одна. Однако Норме повезло иметь такую совестливую, рачительную и любящую внучку, как Виктория, которая навещала бабушку каждый раз, когда школьное время выпадало на каникулы. Потому Норма никогда, даже если бы сильно захотела, и даже если бы её подкосил самый злостный склероз, не смогла бы забыть её лицо.       С умилённой улыбкой наблюдая за тем, как женщина морщится и через силу проглатывает осточертевшие ей пилюли, точно капризный маленький ребёнок, не желающий есть утром овсяную кашу, Виктория решила компенсировать тишину в комнате и включила старый патефон, в котором уже стояла какая-то пластинка. Комната наполнилась ненавязчивыми джазовыми напевами – мелодиями всё из того же детства, звучащими почти каждый праздник и кружившими мистера и миссис Хэнком в таких энергичных танцах, что любая молодёжь позавидует. Виктория отрегулировала звук (сделала его приглушённым) и забрала у бабушки опустошённый стакан, продолжая напоминать ей о своём зорком контроле, пытаясь отключить разум от тёплых и грустных воспоминаний.       – Твой кардиолог ясно дал мне понять: минимизировать уровень стрессовой нагрузки на сердце во избежание рецидива. Так что, бабушка, теперь все новости до тебя будут доходить через твой персональный фильтр, – она ткнула себя большим пальцем в грудь и выскочила в прихожую.       – Пускай только этот заносчивый мальчишка МакГрат появится мне на глаза, я ему всю плешь проем! – ворчала женщина, выискивая глазами, куда её строгая надзирательница убрала пульт от телевизора. – Это же надо было: выдернуть девочку из города в самом начале учебного года по такому пустяку! Он от меня наслушается, ох, наслушается.       Виктория громко отвечала ей с кухни, превозмогая шум струящейся из-под крана воды:       – Ну, во-первых, он твой лечащий врач, пускай и весьма молодой, и ты не должна так к нему относиться. А во-вторых, – девушка вновь появилась в гостиной с маленьким красным яблоком в руках и нахмурилась, – что ещё за «пустяк»! По-твоему, инфаркт это пустяк? Прекрати так беспечно относиться к своему здоровью, это не шутки. Если специалист считает, что тебе необходимо постоянное присутствие близкого человека, значит, я буду здесь столько, сколько нужно.       Плюхнувшись в кресло напротив бабушки, Виктория откусила яблоко. Морщинистые тонкие губы Нормы дрогнули в сердечной улыбке при взгляде на внучку, и она произнесла с нотками гордости:       – Какой же смышлёной и доброй ты выросла. Сейчас редко встретишь девочек твоего возраста таких же чутких и воспитанных. У тебя сердце намного больше, чем у твоих отца и матери.       – Мама тоже хотела приехать, просто...       – Да, я знаю, знаю, милая, – махнула рукой миссис Хэнком, привстав в кресле и поправив плед на своих коленях. – Для многих родителей дети – это своеобразная подстраховка от жизненных тягостей. Немного напрягись первые лет десять, вложи в него самое хорошее, что может быть в человеке, а дальше пожинай плоды. Твоя мама была достаточно умна, чтобы понять это, воспитывая тебя. Поэтому теперь она может спокойно заниматься своими бизнесами в большом городе, скинув заботу о своей «тягости» на плечи самой доброй девочки на свете, точно зная, что ты не подведёшь ни меня, ни её, ни себя.       Больная улыбка проскочила на губах вдруг задумавшейся Виктории. Конечно, любая бабушка на свете считает своих внуков самыми добрыми, самыми красивыми, самыми умными, самыми-самыми. Но из уст Нормы лилась ничуть не приукрашенная горькая правда.       Мать Виктории – Синтия Хауэлл (ныне – Синтия Брукс) – действительно дала своей единственной дочери всю любовь и заботу, привила девочке стремление к добродетели, вырастила из неё достойного человека, и, сколько Виктория себя помнила, всегда искренне любила свою дочь. По крайней мере, никогда не давала в этом усомниться. Но с недавнего времени Синтия всё больше обделяла повзрослевшую дочь вниманием, почти полностью отдавшись работе и своему новому мужу. Он появился у неё не так уж давно, три года назад, после того, как Синтия развелась с предыдущим мужчиной, с которым жила два года. Ни одного из них, к слову, она никогда не заставляла свою дочь называть отцом, и каждый из них всегда с добротой и трепетом относился к дочери своей возлюбленной, играл, дарил подарки – всё, как с родным ребёнком. И всё же они уходили, так ни разу и не услышав от Виктории обращение «папа». Папа у неё был всего один. И его уже давно не было рядом с ними.       Виктория не назвала бы свои отношения с матерью проблемными, хотя бы потому, что из этих отношений (или из того, что от них осталось) ни мать, ни дочь не делали проблему. Они просто были друг у друга. Синтии этого хватало. Но хватало ли Виктории? Это она спросить забывала.       – Она сказала, что приедет, – соврала Виктория, желая хоть немного изменить мнение бабушки насчёт её дочери. – В октябре у неё отпуск.       – Ой, да брось, детка, она сама себе начальник и может устроить себе отпуск, когда её душеньке будет угодно, – всё ворчала Норма, раздражительно поглядывая в сторону заикающегося патефона. – Приедет она... Приедет к тому моменту, когда Оливер МакГрат охмурит её дочь и увезёт на край света.       – Бабуля! – Виктория рассмеялась.       – Бабушка-то знает, зачем этот лис на самом деле вызвал тебя сюда, – чуть прищурившись, миссис Хэнком покачала головой. – Не просто, чтобы приставить ко мне охрану, а чтобы снова увидеть прелестную юную особу в сарафане с бабочками. Я ещё в прошлый раз заметила, как он на них смотрел.       – Нет уж, доктору МакГрату придётся остаться для меня исключительно лечащим врачом моей любимой ворчливой бабули и не больше.       – Вот так и разбиваются сердца.       – Ты драматизируешь.       Виктория доела яблоко и, пока Норма неизменно с беспечностью разглагольствовала на тему своего больного сердца, заварила ей чай с лепестками жасмина. Девушку удивляло и даже возмущало отношение бабушки к недавно перенесённому инфаркту – причине, по которой Виктория была вынуждена неожиданно перебраться в Хэмлок Гроув, вернуться к своим истокам. Но она чувствовала, что это лишь умелая игра женщины, которая не хочет обременять внучку своими старческими проблемами и лишать юную девушку возможности в полной мере наслаждаться молодостью. Как бы ни так.       Они вели непринуждённые разговоры, в основном Норма рассказывала Виктории об изменившихся жителях их городка, которых девушка на самом деле даже не помнила или и вовсе никогда не знала (Норма называла ей какие-то фамилии, полностью уверенная, что девочка непременно помнит их, но фамилии те лишь туманными тенями проплывали на дальних берегах памяти Виктории). О том, как воздух в Хэмлок Гроув превратился в токсичную смесь из фабричных отходов и смрада смерти. О своём палисаднике, почва в котором сделалась сухой и рыхлой после затяжной августовской жары, и о короедах, штурмующих её яблоню. Пока вдруг между ними не повисла неловкая пауза, когда пожилая женщина оборвала историю о своём недавнем посещении больницы, кажется, и не желая её продолжать. Тогда Виктория подумала: пришло время сказать бабушке о своих дальнейших планах.       – Лекарства, которые тебе прописали, не из дешёвых, – начала она, не совсем уверенная в том, что ей стоит сообщать бабушке о таком. Не звучит ли это как жалоба? – Думаю, я могу устроиться на работу на неполный рабочий день. В первой половине дня посещать школу, а во второй...       – Да вот ещё! – перебила Норма, недовольно взметнув руками. – Как, по-твоему, я могу отнестись к такой идее? Мало того, что ты была вынуждена бросить всё и вернуться сюда ухаживать за совершенно в этом не нуждающейся здоровой и бодрой женщиной, так ещё хочешь заставить себя зарабатывать деньги на покупку моих лекарств!       – Бабуль, я не спрашиваю твоего разрешения. Я просто сообщаю тебе о своём решении, – мягко улыбнулась Виктория, и Норма увидела в её глазах решимость, с которой трудно было спорить. Решимость, которая всегда была в глазах и у Синтии. – Для меня в этом нет ничего нового или непосильного. В Филадельфии я тоже подрабатывала, когда неудобно было просить денег у мамы. В этом нет ничего страшного. Многие студенты так делают. Всё в порядке.       Миссис Хэнком вздохнула, опустив усталый взгляд выцветших голубых глаз в кружку с чаем, на которой она грела руки:       – Я бы не хотела, чтобы ты взваливала на себя столько ответственности, моя милая.       – А я бы хотела, чтобы ты поправилась как можно скорее. А для этого тебе нужны лекарства.       Смущённый смешок вырвался из женщины, и Виктории показалось, что в её глазах заблестели слезинки. Правда, Норма быстро заморгала, и теперь в её глазах блестело лишь восхищение.       – Вообще-то, – сказала Виктория, отпрянув от спинки кресла и подавшись вперёд, – я бы хотела, чтобы ты помогла мне с этим. Хоть я и родилась в Хэмлок Гроув, но смотреть на него взрослыми глазами приходится лишь сейчас. Всё здесь теперь такое несоразмерно большое, и люди все кажутся другими, незнакомыми. Я будто бы заново знакомлюсь с этим городом. И первое, что хочу о нём узнать, – это места, где может пригодиться моя помощь.       – Не хочу я помогать тебе искать место, в котором ты будешь губить отведённую тебе молодость на зарабатывание денег для бабкиных пилюль, – морщила нос Норма. – Но такую упрямую девочку не переубедить, ведь так?       Виктория улыбнулась поджатыми губами и уверенно кивнула. Бабушка у неё хоть и была ворчливая, но всё же понимающая.       – Что ж, ладно, старушка, давай займёмся профилактикой склероза и расчехлим память. Значит, так-с... – Норма хлопнула себя по коленям и сделала задумчивый вид.       Следующий час бабушка и внучка провели за обсуждением потенциальных подработок для молодых людей в этом городке. Норма говорила, что некоторые дети её подруг сейчас ищут сиделку для присмотра за малышами и дошколятами. Она также рассказывала о магазинчиках, персонал которых нуждался в мелких помощниках и подсобных рабочих. Выбор в пригороде был невелик, подумала Виктория, да и денег особо много не заработаешь, помогая переставлять ящики с товаром в магазине, подметая дворы или нянчась с маленькими детьми. Бабушка здорово помогла ей и избавила от необходимости бегать по окрестностям и выяснять, не нужна ли кому девочка на побегушках. Однако всё это по-прежнему нуждалось в обмозговании.       Скоро Виктория всё-таки вернула Норме пульт от телевизора и выключила коробящий старушку патефон. Женщина поставила себе какую-то передачу о садоводстве, ведущий которой в смешной соломенной шляпе рассказывал, как ухаживать за привередливыми комнатными растениями, и сообщила внучке, что собирается пересадить свою любимую герань. Кажется, Норма сегодня и впрямь была в порядке. Виктория же направилась на второй этаж, чтобы разобрать оставшиеся после переезда коробки. В планах ещё был звонок в местную школу с целью узнать, смогут ли они принять новую старшеклассницу. С переходом в школу затягивать нельзя, так она думала, вынимая со дна очередной коробки свою школьную спортивную форму. Втягиваться будет нелегко, но Виктории казалось, что в её теперешней ситуации трудностями её уже не напугать. Волю в кулак – и вперёд!

Виктория Хауэлл едет на вечернюю прогулку

      К вечеру дела как-то быстро и будто бы сами собой оказались переделаны, и Виктория решила, что ей не помешает свежий воздух после долгих часов возни с коробками, книгами, одеждой и своей электроникой. Норма Хэнком собиралась готовить утку на ужин, потому наказала внучке не задерживаться и не заставлять её ждать. Виктория надела джинсовые шорты, кожаную куртку поверх старой растянутой майки, обулась в кроссовки, поцеловала бабулю и выпорхнула из дома в яркое сияние красного заката. Сначала она планировала прогуляться до Килдерри Парк и обратно, но увидела у гаража старый велосипед, подаренный ей дедом на её одиннадцатый день рождения, и остановилась, призадумавшись. На старой посеребрённой раме красовалась пара наклеек, сорванных когда-то с оборота жвачки. Видавшее виды сидение хранило в себе одно единственное полученное за всё детство увечье – небольшой разрез, образовавшийся после «смертельного трюка» юной велосипедистки. Тогда для невысокой девчушки этот железный конь был несоразмерно большим и оттого неподатливым. Зато сейчас, однозначно, будет ей под стать.       Она мчала по дорогам на своём скрипучем велосипеде и улыбалась так широко и радостно, будто бы ей снова пять лет, и она впервые совладала с двухколёсным великом. Её рыжие локоны, в лучах заката отливающие жаром зимнего костра, развивались на ветру, и куртка хлопала её по спине. Несмотря ни на что, у Виктории было прекрасное настроение. Да, всё идёт достаточно неплохо для той, кто вынуждена была неожиданно бросить учёбу в Филадельфии и сорваться в провинцию. Директор местной старшей школы сообщила Виктории, что место для неё есть, нужно лишь подать документы, и девушка пообещала завтра же всё уладить. А кроме того, её по возвращении домой ждёт наивкуснейший ужин. Как же она соскучилась по бабулиной стряпне!       Велосипед под ней скрипел и извивался, а девушка ехала на прямых ногах, качая руль из стороны в сторону, и наслаждалась бьющим в лицо прохладным вечерним воздухом. Мимо пролетали дома, здания организаций, кафешки, лица прохожих, которым, к смятению Виктории, было так же не плевать на проносящуюся мимо незнакомку верхом на велосипеде, как и ей самой. Окрестности Хэмлок Гроув будили в её памяти глубоко зарытые ностальгические чувства, ощущения, которые поднимались из самых глубин на поверхность. Ощущения, которые одновременно были её, но и будто бы совсем чужими. В самом деле, этот город был до жути странным местом: пугающим, но одновременно с тем притягивающим и завораживающим.       Вскоре она замедлилась, опустилась на сидение и поехала более осторожно и внимательно. Вечернее время суток в Хэмлок Гроув кое-чем всё-таки не отличалось от вечерних улиц в Филадельфии – всё те же толпы молодых людей, школьников и детей, шныряющих в поисках каких-нибудь далеко не детских приключений. Виктория с любопытством поглядывала на них, проезжая мимо: любой из них через пару дней может оказаться её одноклассником, другом или недругом. И хотя друзей она всегда заводила с трудом, а врагов у неё никогда не было, Виктория понимала, что в маленьком городке без социальных связей ей не обойтись. В любом случае, её ждут новые, быть может, даже вынужденные знакомства. В конце концов, надо же с кем-то будет проводить время, кроме любимой бабушки и её цветов (не в обиду ни бабушкам, ни цветам).       Миновав пару улиц и забравшись на холм за водохранилищем, Виктория остановила свой велосипед у обочины дороги, чтобы немного отдохнуть. Отсюда открывался удивительный вид на деловой район города, что уже начинал загораться вечерними огнями-светлячками. Территория бизнес-центров, частных компаний и филиалов известных национальных компаний. Но взгляд девушки был прикован лишь к одному зданию – к высокому небоскрёбу, единственному зданию в Хэмлок Гроув, что упирался своей вершиной в проплывающие над городом облака. Оно звалось местными жителями «Белой башней» и принадлежало самому богатому семейству города – семейству Годфри. Лишь сейчас, случайно уронив взгляд на Белую башню, Виктория невольно вспомнила всё, что с ней связано, а фамилия «Годфри» врезалась в её память, точно кровавый трафарет. Прошлое, которое она нарочно забыла, огородив себя от мрачных воспоминаний, в эту минуту встало за её спиной и ласково приобняло за плечо холодной ладонью.       Эта башня возвышалась здесь столько, сколько девушка себя помнит, и всё это время там располагался Институт биомедицинских технологий Годфри, принадлежащий «Годфри Индастриз». Виктория знала это место не понаслышке: однажды, когда она была ещё совсем крохой, отец привёл её туда и устроил маленькую экскурсию по длинным белым коридорам и стеклянным лабораториям. Виктория никогда об этом не вспоминала, но сейчас это воспоминание стало реальнее и ближе, чем вечеринка у Хлои Декстер на прошлых выходных, когда Виктория впервые в жизни напилась до беспамятства. Эта башня казалась более, чем знакомой. Эта башня была... частью их семьи?       Доктор медицинских наук Александр Хауэлл – отец Виктории – отдал Институту много лет своей жизни, пока в конечном итоге сам Институт эту жизнь и не отобрал. Ничего не предвещало беды, просто несчастный случай – таков был вердикт следствия, которое даже начаться толком не успело, а уже закончилось. Однажды доктора Хауэлла нашли мёртвым в одной из лабораторий Института. Причиной смерти назвали удушение токсичными газами, которыми заполнилась закрытая (почему-то вдруг) камера. Для пятилетней девочки и всей семьи Хауэлл это оказалось тяжёлым ударом. Скоро матерью было принято решение покинуть этот проклятый город, и Синтия Хауэлл увезла свою дочь подальше от ужасов Хэмлок Гроув. Двенадцать лет прошло с тех пор, и вот Виктория вновь стоит здесь и смотрит на здание, в котором погиб её отец, но совсем не чувствует ничего, хоть немного похожее на скорбь. То чувство растерянности и пустоты, что сковало её грудь, больше напоминало осознание глупости материнского поступка. «Не нужно было уезжать отсюда, – полагала теперь Виктория. – Это ни от чего нас не уберегло и, уж тем более, не воскресило отца. Мы просто убежали. Не понятно, от чего».       Вблизи Белая башня казалась просто гигантской, настолько огромной, что едва ли её можно было разглядеть всю, просто вертя головой по сторонам. Даже в Филадельфии Виктории не приходилось видеть настолько высоких зданий. С того самого холма, откуда она пару минут наблюдала за вечерними огнями города, сюда, к парадным дверями Института Годфри, Виктория доехала довольно быстро по пологому склону. Бросив велосипед на лужайке под деревом, она подошла чуть ближе и, высоко задрав голову и прогнувшись назад, любовалась застеклёнными конструкциями небоскрёба, в которых бликами танцевали огни бегущих мимо автомобилей. Институт был похож на огромную стеклянную свечу, выросшую из земли среди города, которая скорее декоративна, чем полезна.       Виктория несколько раз мысленно прочитала выставленную большими буквами на фасаде здания над парадным входом надпись «Годфри», прежде чем начала вдумываться в вес этой фамилии. Тот момент, когда она умудрилась вспомнить эту фамилию и о том влиянии, что за ней стоит, Виктория благополучно упустила. Память возвращалась к ней спонтанно, без предупреждения, оставляя после себя обманчивое ощущение, будто бы потерянные воспоминания никуда и не уходили, будто Хауэлл никуда и не уезжала из Хэмлок Гроув, ничего не забывала.       Годфри – самые богатые и влиятельные люди в этом городе. Самые... богатые... Звучало слишком нереально и волнительно, но Виктория была уверена на сто процентов, что работать на этих людей довольно прибыльно. Наверняка даже уборщики, моющие лаборатории в этой башне, зарабатывают больше, чем Виктория заработала на всех своих суммарно сложенных студенческих подработках. И она подумала: может быть?..       Послерабочую ночную тишину двора разрезал цокот каблуков и неразборчивые голоса. Из парадных дверей вышли двое, о чём-то весьма экспрессивно переговаривающихся во всеуслышание людей. Виктория не хотела глазеть, но невольно разглядела в этих людях высокую стройную брюнетку в приталенном белом коктейльном платье и невысокого мужчину азиатской внешности в чёрном костюме. Мужчина, что всплёскивал руками и пытался что-то отчаянно втолковать своей собеседнице, казался Виктории смутно знакомым. Кажется, человек, похожий на него, когда-то давно оказался очень дружелюбен с малышкой, которую доктор Хауэлл однажды привёл на работу в Институт. Но сейчас по прошествии стольких лет Виктория не могла с уверенностью сказать, что это был тот самый мужчина. Она и имени-то его не могла вспомнить. Может, просто похож?       – Я же говорил, что мне для этого нужно время! – восклицал он.       – О, прошу тебя, Йохан, не заставляй меня повторять, – женщина в белом платье отвечала ему безразлично и требовательно. – Ты же знаешь, это может плохо кончиться не только для тебя, но и для всего, чем ты дорожишь в этой Башне. Завтра. Мне нужно, чтобы ты дал мне то, что я прошу, не позже, чем завтра.       – Ты требуешь невозможного, Оливия.       – Да, именно так. Потому что только ты у нас умеешь справляться с невозможным. Пускай тебе это не слишком льстит.       «Оливия»... Оливия Годфри? Виктория вздрогнула, когда это имя резво запущенной стрелой вонзилось своим заточенным наконечником в её сознание. Удивительно, если учесть, что двенадцать лет назад Виктория Хауэлл была слишком мала, чтобы запоминать имена всех взрослых дядей и тётей, от которых ей приходилось получать внимание. Но эту «тётю» невозможно было не знать. Её имя звучало на устах каждого жителя Хэмлок Гроув. Это имя звучало и в стенах дома Хауэллов. Её боялся и недолюбливал каждый второй горожанин. Влиятельная, стервозная, амбициозная и властная женщина, никогда не сходившая до «простых смертных», которую самые суеверные сравнивали с порождением тёмных сил. Такой для всех была Оливия Годфри.       – Завтра наступит уже очень скоро, Йохан. Поторапливайся, – сказала Оливия мужчине в чёрном костюме, закурила и, развернувшись на высоких каблуках, удалилась к автостоянке.       Йохан звучно раздражённо выдохнул, нервно потоптался на месте и вернулся обратно в здание. Что ему ещё оставалось?       Теперь здесь вновь стало тихо и безлюдно, а притаившаяся за высоким стриженным кустом Виктория всё смотрела вслед Оливии Годфри и упрямо размышляла о своих возможностях (если они, конечно, вообще имеют место быть). Она понимала: колебаться нельзя, другого такого шанса у неё не будет. Вряд ли ей хватит решимости, чтобы посетить дом Годфри или даже просто позвонить по телефону и попроситься на работу, а идея, пришедшая неожиданно и ударившая в голову кипятком, оказалась весьма и весьма заманчивой. У этой женщины так много денег, которые жизненно необходимы Виктории и её бабушке. Никто в этом городе не заплатит более щедро, чем Годфри.       Пан или пропал! Сейчас или никогда!       – Миссис Годфри! Миссис Годфри, подождите!       Виктория выбежала из своего укрытия и бросилась вслед за отдаляющейся тенью женщины. Услышав своё имя, Оливия, уже взявшаяся за ручку двери своего массивного чёрного внедорожника, остановилась и обернулась. Увидев незнакомую ей юную девушку, она сморщила лоб и оглядела её с ног до головы, как обычно смотрят на попрошаек на улице: презрительно, жалостливо.       – Мы знакомы? – спросила Оливия с неестественной полуулыбкой, пародировавшей вежливость.       Разговор обещал быть непростым хотя бы потому, что, приблизившись к этой женщине, Виктория почувствовала непонятное чувство удушения, словно кто-то перекрыл ей доступ к кислороду. Оливия выглядела такой статной, смотрела свысока холодным равнодушным взглядом глубоко тёмных карих глаз, и Викторию рядом с ней вдруг обуяло чувство собственной ничтожности. Как будто она вдруг резко уменьшилась до размера жука, а Оливия выросла в неприступную ледяную скалу.       – Нет, не знакомы, – ответила она сконфужено, где-то глубоко внутри всё ещё сомневаясь в правильности своих действий. – Прошу прощения, что тревожу вас. Я здесь родилась, но большую часть сознательной жизни провела за пределами Хэмлок Гроув. Теперь, вот, вернулась, – из неё вырвался неловкий смешок. Нужно сосредоточиться. – Моё имя Виктория Хауэлл.       – Оу, Хауэлл... – Оливия окунулась в недра своей памяти, откинув с плеча прядь густых чёрных волос.       – Должно быть, вы знали моего отца. Он работал здесь, – Вик кивнула в сторону высокого небоскрёба.       – Да, знала. Он был хорошим человеком, – она сказала это без особого энтузиазма. Но всё же сказала, потому что так нужно. – Так чем я могу помочь, мисс Хауэлл?       Оливия, по-видимому, не слишком горела желанием разговаривать с простолюдинкой в столь поздний час: она держала руку на дверной ручке автомобиля, готовая в любой момент прыгнуть за руль и сбежать. Когда Виктория это поняла, её решимость отчего-то приумножилась.       – В самом деле, – сказала Виктория, и голос её сделался твёрже, – вы именно та, кто может мне помочь. Мне очень нужны деньги. У вас найдётся работа для меня? – она проговорила это буквально на одном дыхании.       – Что? – Оливия прыснула от смеха.       Именно боязнь такой реакции и не давала Виктории решиться на столь безумную просьбу. Девушка растерялась, но лишь на мгновение, которого ей хватило, чтобы понять: в таких вопросах нужно быть настойчивее, убедительнее, изворотливее. «Так сделай это!»       – Я многое умею, – уверяла Виктория. – Я могу делать всё, что скажете, выполнять самую грязную работу, за которую будут щедро платить. Ну, в рамках закона, конечно же... Я очень способная, надёжная и ответственная. И у меня есть опыт работы.       – Дорогая, сколько тебе лет? – спросила Годфри, уняв свой смех и взглянув на Викторию, как на циркового шута.       – Семнадцать. Но это...       – Знаешь, у меня есть сын твоего возраста, и я с уверенностью могу сказать, что в семнадцать лет наступает пик человеческой проблемности. Мне не нужна ещё одна головная боль.       На этой ноте Оливия надеялась закончить разговор и открыла дверцу авто, собираясь уезжать. Но настойчивая Виктория навалилась на дверь и упрямо взглянула на женщину. Отступление теперь казалось наиглупейшей альтернативой.       – Я не доставлю вам проблем, правда. Буду лишь приносить пользу, обещаю, – твердила она, решаясь идти ва-банк. – Прошу вас, миссис Годфри. Я знаю: то, что о вас говорят, неправда, и на самом деле вы хороший человек. Будь вы такой, какой вас считают люди, вы бы ни секунды своего времени мне не уделили и уже давно бы послали меня куда подальше. Но вы продолжаете слушать, а значит, вам небезразлична моя проблема.       Простой психологический приём был стар, как мир, но действенен. Оливия отпустила дверцу автомобиля и с задумчивостью взглянула на упрямую девицу перед собой. Вряд ли она слепо повелась на её болтовню, и всё же позволила себе поддаться столь лестным словам. Взгляд этой девушки был таким умоляющим, а глаза жалостливыми, точно у щенка. Насколько же сильно ей нужны были деньги, что она готова вымаливать место чернорабочей? Оливия даже подумала, не проще ли будет просто дать ей нужную сумму и не обременять себя её присутствием.       Оливия вынула сигарету из своей сумочки и раскурила её. Она думала, и Виктория не мешала ей. Время от времени женщина усмехалась сама себе, её лицо менялось в отрешённых гримасах, пока вдруг она не произнесла, после очередной длительной затяжки:       – Ладно. Хорошо. Я не собиралась сегодня принимать таких неожиданных решений, но вижу, девушка ты упрямая, и я вряд ли уйду отсюда, оставив тебя с отказом. Надо же было так нарваться. Если тебе уж так не принципиален род деятельности, могу предложить тебе должность горничной в своём доме. Нынешняя всё равно... – ей нужно было подобрать слова, – уже ни на что не годится.       Такое предложение сперва сбило Викторию с толку, так как она полагала, что выпрашивает работу в Белой башне, а не в поместье Годфри. Но в её положении особо долго думать не приходилось. Если Оливия Годфри предлагает работу, надо ухватиться за эту возможность. К тому же, кто знает, может быть, её ждёт карьерный рост, и в Башне она в итоге всё же окажется?       – Я согласна! – выпалила девушка, забыв для приличия хотя бы сделать вид, что взвешивает своё решение.       – Потрясающе, – Оливия выбросила окурок, сунула руку в сумочку, достала визитку и протянула её Виктории. – Тут адрес. Завтра можешь приезжать и приступать к своим обязанностям. А теперь я могу отправиться домой и наконец-то принять горячую ванну?       Едва сдерживая счастливую улыбку, Виктория крепко сжала кусочек картонной белой бумаги, который дала ей женщина, и кивнула, что больше было похоже даже на поклон. Она поблагодарила Оливию за проявленную человечность, потом поблагодарила за доброту, за понимание, за потраченное на разговор время. В общем, сказала всё, что могло бы умаслить женщину, которая будет платить ей деньги.       – Ох, милая, подойди, – вдруг позвала Оливия, уже сидя в водительском кресле своего автомобиля. Виктория приблизилась к открытому окну, и женщина протянула ей стодолларовую купюру. – Вот тебе первое задание: завтра, перед тем как приехать ко мне, купи сигарет.       – Хорошо, – кивнула Виктория.       – Долго не гуляй, – напоследок Оливия улыбнулась куда приятнее, чем сделала это в самом начале их разговора.       Автомобиль тронулся со стоянки и скрылся в медленно чернеющей пустоте улиц. Виктория глянула ему вслед, потом – на купюру в руке и усмехнулась. Просто не верится: она смогла! Уговорила Оливию Годфри взять её под своё крыло! Сейчас Виктория радовалась своей победе и не хотела думать о возможных трудностях или некоторых не слишком приятных моментах предложенной ей должности. Обо всём этом она наверняка будет размышлять сегодня ночью, перед тем как провалиться в сон, будет взвешивать плюсы и минусы, возможно, даже жалеть о своём решении. Но одно ей было известно наверняка: она не пренебрежёт возможностью хотя бы попытаться урвать такой лакомый кусочек, как деньги Годфри.       Сунув старого доброго зелёного Франклина в карман, девушка вернулась на лужайку, где оставила велосипед, и вывела свой транспорт на дорогу. Улыбка не могла сойти с её губ, сколько бы она не старалась. Воздух стал ещё холоднее, а небо начинала застилать мерцающая россыпь звёзд, точно рассыпанный по чёрному полотну бисер. Кажется, время за прогулкой пролетело слишком быстро и незаметно. Бабушка наверняка уже её заждалась.

Норма Хэнком предупреждает об опасности

      Время было уже довольно позднее для ужина, и Викторию, увидевшую в этом свою вину, сковал стыд по возвращении домой. Бабушка в приказном порядке попросила её не брать в голову подобные глупости и посоветовала никогда больше не загонять себя ни в какие рамки. «Поздно – это когда ты чувствуешь кусающую тебя за зад Смерть. Всё остальное всегда вовремя», – отшутилась старушка, что Виктория не оценила, но всё же предпочла смолчать в ответ и поторопиться к столу.       Запечённая с яблоками утка получилась у Нормы, как и всегда, выше всяких похвал. Виктория с детства знала, что её бабушка готовит лучше всех, но сегодня, кажется, она превзошла саму себя. Поджаренная до золотистой корочки шкурка обжигала язык приятным солоноватым вкусом, и один аппетитный кусочек за другим бесследно исчезали во рту девушки, даже незаметно для неё самой. Миссис Хэнком ела неспеша, а большую часть её ужина занимали любование довольной внучкой, уплетающей за обе щёки её стряпню, и пересказы дневных телепередач, которые, по её словам, с каждым годом становились всё однообразнее. Виктории было совсем не интересно, но она слушала, и слушала с любопытствующим упрямством, которое так талантливо умела изображать.       – А что за букет? – спросила Виктория, заметив на журнальном столике в гостиной большое ведро с кустовыми красными розами. – Днём его ещё не было. Откуда он?       – О, это! – старушка глянула на цветы. – Генри Тормонт привёз показать новый товар и рассказать, как обстоят дела в магазинчике. Ох, дорогая, видела бы ты его! Что даже самая маленькая толика власти с людьми делает! Всего неделю присматривает за магазином, а уже приказы мне приказывает, ишь! Да и выглядит так, как будто в аппарат мэра выбился, а не просто цветы охраняет в моё отсутствие.       Виктория дала волю смеху, прикрывая ладошкой рот, чтобы кусочки утки, набитые за щёки, не полетели из него на стол, а затем с журналистской дотошностью спросила:       – А остались эти розы здесь наверняка за тем, что в твоём магазине больше некому обрезать шипы?       – Да вот ещё! Эта неумеха Эшвор опять перецарапает все стебли, а в нашем городишке, поверь, находятся и те, кто не побрезгает предъявить претензии к неправильно срезанным шипам. А это что? Верно – потерянные покупатели. Нет уж, я всё сделаю сама. В конце концов, я всё ещё хозяйка магазина. И я не немощная старая развалюха! Дайте мне работу, и я буду чувствовать себя живее всех живых.       – Да уж, всё-таки, мистеру Тормонту, как бы он не пытался «приказывать тебе приказы», никогда не заставить тебя забыть о магазине хотя бы на денёк.       – Он у меня первым выхватит люлей, когда уже через пару дней я вернусь на работу. А ты кушай, кушай, милая.       Виктория не переставала смеяться и поражаться словам бабули. Какая же она у неё была боевая! Удивительно, как такую пробивную и сильную женщину вообще могли одолевать какие-то болезни.       Желудок Виктории сегодня был благословлён как никогда. Последний маленький кусочек нежного мяса уже не лез в рот, но Норма не выпускала внучку из-за стола, пока та не доест рассчитанную на неё порцию. Сама женщина скоро отошла в кухню, чтобы организовать им чай, а Виктория осталась наедине со своей нерешительностью. Ведь она всё ещё не рассказала бабушке о том, что на прогулке ей случайно выпала удача выпросить работу у «королевы Хэмлок Гроув» и что завтра утром она поедет не куда-нибудь, а в поместье Годфри. Вик не знала, могла лишь догадываться, как Норма отреагирует, когда узнает, что ради неё внучка собирается прислуживать самой богатой и самой ненавистной семье города. Но сказать придётся, это неотвратимо.       Через минуту две кружки, наполненные чаем, и корзиночка с пирожными уже были на столе. Виктория осторожно дула на поверхность желтовато-зелёного напитка, и в голове её выстраивались различные вариации начала разговора. Пока в конечном итоге ей это не надоело. Зачем всё усложнять!       – А я работу нашла, – выпалила она, совсем не подумав, как таким внезапным заявлением может привести бабушку в удивление.       – Какая нынче молодёжь шустрая, – глаза Нормы округлились, и она подпёрла лицо рукой. – По интернету этому вашему, что ли?       – Нет, – Вик обвила пальцы вокруг стоящей перед ней на столе кружки. – Я думала над тем, кто в нашем городе может предложить самую высокую оплату труда. И по счастливому стечению обстоятельств на вечерней прогулке встретила Оливию Годфри. Она предложила мне работу у неё дома... горничной, – неохотно уточнила девушка, и тут же, пока бабуля не успела окончательно скривить лицо в гримасе вопиющего ужаса, воодушевлённо добавила: – Зато ты представь, сколько она может заплатить! Это ведь Годфри, а у них в обороте только крупные суммы.       Почти с полминуты Норма оставляла эту новость без комментария и просто сидела без движения, глядя на внучку то ли с осуждением, то ли с жалостью. Она бы возмутилась, всплеснула руками, нахмурила свои седые брови и прочитала бы ей часовую лекцию на тему безрассудства и его последствий. Но вся проблема была в том, что Норма где-то в глубине души была всё же обрадована тем, что Виктории удалось сорвать такой «куш». Женщину терзали сомнения, отразившиеся на её лице помрачневшим взглядом и поджатыми уголками губ.       – Во что же ты собираешься ввязаться, милая?.. – вздохнула она. – С этими людьми нельзя иметь никаких дел, ни с кем, кто носит фамилию Годфри. Это проклятое имя, проклятое семейство, проклятые люди. В особенности – эта женщина.       – Ну что за суеверия, бабушка, как в каменном веке! Ещё скажи, что Оливия Годфри пьёт кровь девственниц, чтобы оставаться вечно молодой и красивой, – Виктория попыталась не закатывать глаза. – Я же не в семью их мечу, а лишь в их кошельки.       – Подумай обо всём этом очень хорошо, дорогая, – Норма накрыла руку Виктории своей тёплой сухой ладонью и ласково погладила. Её голос звучал без упрёка, но с тревожным внушением. – Я не хочу сейчас отговаривать тебя, сажая на поводок. В конце концов, ты у меня девочка уже достаточно взрослая и куда дальновиднее старухи будешь. Но лучше не смотри на эту перспективу сквозь розовые очки. Отнесись к этим людям не как к богачам, которые могут отсыпать деньжат, если лишний раз оближешь им сапоги, а как к змеям, за которыми лучше наблюдать, стоя за прочным стеклом. Твоего отца эти Годфри уже сгубили. А теперь и ты по собственной воле хочешь залезть к ним в пасть.       – Он погиб из-за несчастного случая в Институте. Разве нет?       – Да. Хотелось бы и мне так думать.       Это был уже не первый раз, когда Норма высказывала сомнения по поводу смерти мужа своей дочери и отца Виктории. Но все обвинения, что сыпались от неё в адрес владельцев Института, были не больше, чем отчаянные и ничем не подкреплённые попытки найти виноватых в смерти Александра Хауэлла. Людям порой нужно, чтобы у истоков их беды стоял другой человек – кто-то из плоти и крови, с кого можно взять плату за ушедшую жизнь или неоправданные ожидания. После этого, как правило, становится легче. Но беды, бывает, просто случаются без чьего-либо содействия. Это обычные жизненные ситуации, от которых никто не застрахован.       Разговору лучше было закончиться именно на этой ноте, так подумали обе. Виктория ничего не добавила, лишь кивнула в ответ на все прозвучавшие предостерегающие наставления бабушки. Миссис Хэнком же посчитала верным покамест не давить на внучку: пускай, раз так загорелась, попробует себя в роли потрошительницы толстых кошельков, а она, Норма, будет каждый день интересоваться её делами и следить, чтобы девочка не наделала глупостей. Так и порешили.       Виктории не трудно было понять переживания бабушки, но она была уверена: они напрасны. Всё, что она собирается делать в доме Годфри, так это работать, а не совать нос в их дела. Вероятно, она и впрямь ступила на тонкий канат, протянутый над пропастью, и теперь её главная задача это удержать равновесие и не упасть. А может, всё было и вправду так, как ей пришлось сегодня сказать Оливии, и Годфри на самом деле не те, кем их считают горожане. В таком тесном городе, как Хэмлок Гроув, никакие слухи и мнения не произрастали из сырой земли. Она всегда была чем-то удобрена, прежде чем ядовитый цветок протягивал свои листья к солнцу. Сейчас Виктория чувствовала себя гусеницей, что медленно взбирается по стеблю на листья этого цветка. Глупой маленькой гусеницей, которая ни в коем случае не должна позволить себе отведать на вкус завораживающей красоты отравленные листья.