Мужчина, который любит мужчин

На Припять спускались сумерки. Опустевший, мёртвый, выжженный город, который не становился приветливее, несмотря на середину лета и тёплую погоду. По ощущениям, здесь всегда было сумрачно, даже когда июльское солнце стояло в зените: серый смог, радиоактивная плёнка из серых облаков здесь всё время закрывала голубизну неба. Легасов шёл через парк в гостиницу в одиночку, грустно опустив голову и засунув руки в карманы. Щербина отправил учёного отдыхать практически насильно, отобрал куртку хаки и респиратор со словами: «Чтобы через две минуты тебя здесь не было!» Кроме того, заменив военную куртку на свой пиджак, чтобы вернуться в гостиницу, Легасов не обнаружил во внутреннем кармане сигарет – тоже, видимо, зампред свистнул. Политик явно слов на ветер никогда не бросал: даже незначительная фраза про то, что учёный многовато курит в последнее время, оказалась не просто замечанием, а самым что ни на есть предупреждением, что будут приняты меры. Сам химик, честно говоря, не понимал, почему этот сильный и безразличный обычно к таким мелочам человек так себя ведёт с ним, с Легасовым. Можно, конечно, подумать, что заботится. Только вот забота никак не укладывалась в образ Щербины, который Легасов создал себе за время их знакомства. Да и было бы о ком заботиться-то. Не о каком-нибудь похожем человеке, сильном и красивом, и не о хрупкой и милой женщине, а о нём, чудаковатом суслике в очках! Впрочем, если Щербина ставил во главу угла их миссию по ликвидации, то, возможно, просто следил, чтобы один из ликвидаторов не окочурился раньше времени, что тоже было странно. Неужели во всём Союзе не найдётся достойной замены товарищу Легасову? Учёный сильно сомневался. Руки чесались от переизбытка эмоций, безумно хотелось курить, чтобы хоть немного отвлечься от мыслей о Щербине и его поведении. Как бы Валерию хотелось верить, что этот важный человек и вправду хоть немножечко заботится о нём из тёплых чувств, а не из долга и принципа! Валерий боялся признаться себе, что привязался к этому мужчине так, как только мог привязаться такой как он… Легасов пытался себя убедить, что выдаёт желаемое за действительное, что нет в Щербине ни грамма нежности к учёному, а те редкие проявления человечности в свой адрес вполне можно объяснить чем угодно. Эти глубокие задумчивые взгляды во время прогулок, этот смягчающийся тембр голоса, когда Щербина наедине произносит: «Валера…» Этот испуганный взгляд, замаскированный под ярость, когда Легасов вздумал спорить с Чарковым, и фраза, сказанная с колоссальным облегчением: «Ты показал себя наивным идиотом, а наивные идиоты не представляют угрозы». Валерий вздохнул, сжимая кулаки в карманах: какая-нибудь пара сигарет сейчас помогла бы ему выйти из этого облака мыслей, которое медленно убивало учёного подобно радиации, невидимой, но всепроникающей. «Это глупо, – с досадой сказал учёный себе и пнул какой-то подвернувшийся под ноги камешек. – Борис (о боже, да, Борис) не такой. Не такой как ты. Он нормальный. Он никогда бы даже не подумал о том, как ты можешь трактовать его поступки, так что цыц. Прекращай это». Легасов поднял голову и внезапно заметил на одной из ближайших скамеек знакомый силуэт. Молодой парень, не старше тридцати, сидел точно под оранжевым лучом фонаря и затягивался сигаретой, не сводя с химика сосредоточенного взгляда. И хотя он был одет очень просто, плечи и вытянутая спина выдавали в нём военного. Обычно за ними следили по двое, но, видимо, раз они сегодня с Щербиной разделились, слежка тоже распределила силы, по одному офицеру на душу ликвидатора. Легасов поймал взгляд человека на скамейке. Есть ли смысл притворяться, будто он в парке один и просто уйти в гостиницу, спрятавшись от острого взгляда, вместо этого подставиться под вездесущие микрофоны и заглушать подушкой стоны, когда будут сниться кошмары или когда Легасов будет трогать себя, думая о невозможном Борисе Щербине? Желание курить пересилило. Легасов подошёл к скамейке и опёрся рукой на деревянную спинку. – Не одолжите сигарету, товарищ? – спокойно спросил учёный. Молодой мужчина снова просканировал его взглядом с ног до головы, потом молча вытащил сигарету, подал её Валерию и поднёс к кончику зажигалку. Легасов жадно курил, чувствуя, как урчит желудок, внезапно вспомнивший, что кроме утренних бутербродов с сыром и колбасой в нём больше ничего сегодня не было. – А Вы хоть успеваете поесть? – неожиданно сам для себя спросил химик, глядя на молчаливого собеседника. – У Вас не очень лёгкая работа, знаете ли. – У Вас тоже, – через паузу настороженно отозвался молодой человек. – Кирилл. – Очень приятно, Кирилл. Мне, наверное, можно не представляться. Кирилл неопределённо мотнул головой, снова затягиваясь. – Обычно люди не заговаривают с нами при исполнении обязанностей. Да и вообще… редко кто интересуется, успеваем ли мы поесть. – Почему же? – Валерий выпустил в ночной воздух струйку серого дыма. – Не притворяйтесь, будто Вы не понимаете. Все знают, что такое КГБ и как это работает. – Предположим, что я наивный идиот и не знаю этого, – совершенно искренне отозвался Валерий. Кирилл покосился на него с недоверием. – Нет, я всё понимаю, государственные тайны и так далее. Вы следите за людьми, чтобы потом передать результаты своей слежки в высшие круги Партии. Но это же не отменяет того, что Вы человек и, как и любой человек, можете хотеть есть, уставать и тому подобное. Это же очевидно. Кирилл воззрился на учёного с ещё большим недоверием, смешанным с восхищением. – Я по своим наблюдениям предполагал, что Вы, товарищ Легасов… что Вы несколько иначе мыслите, но… знаете, спасибо. За сочувствие и так далее. Вообще-то нас сложно назвать союзниками. Мы не заслуживаем сочувствия от обычных граждан. – Что Вы, Кирилл, – грустно отозвался Легасов, чувствуя в груди странную смесь тепла и горечи. Ему хотелось бы, чтобы Щербина хотя бы раз посмотрел на него так же, как этот парень, как на человека, а не просто как на партнёра по ликвидации аварии. – Мы здесь все по одну сторону баррикад. Граждане одного государства, жители одной планеты, которая находится на грани мировой катастрофы. Здесь у нас только один враг – радиация. И Вы так молоды и красивы, и тоже подвергаетесь этому ужасному воздействию, сокращая срок жизни… Мы просто выполняем каждый свою работу. Вы – свою, я – свою. И в этом нет ничего, что бы делало нас врагами. Я уважаю любого человека, который находится по долгу службы в Зоне отчуждения, потому что я знаю последствия такого сильного облучения. Я знаю, поверьте. Я не могу не сочувствовать. КГБшник хмыкнул, глядя себе под ноги, и на какое-то время воцарилось вполне уютное молчание. Спустя некоторое время сигарета Легасова истлела, и он кинул бычок в стоящую рядом урну. Мысли о Щербине с новой силой стали донимать его, и учёному хотелось как можно скорее разогнать их хоть чем-нибудь. – Как Вы оказались в КГБ? – нарушил молчание химик. Ему не слишком хотелось знать правду, да и вряд ли парнишка расскажет ему всю свою подноготную, но создавать и поддерживать видимость беседы гораздо легче, чем оставаться наедине со своими эмоциями. Днём Легасова терзают его ненормальные чувства к Щербине, горечь от понимания, сколько людей подвергается смертельной опасности из-за его, Легасова, решений, ночью он не может уснуть из-за бурлящего в крови адреналина, а если всё-таки засыпает, то тут же проваливается в очередной кошмар. И этому порочному кругу нет конца. Он так вымотался, что уже даже не чувствует усталости, не чувствует своего тела, почти забывая про естественные потребности во время работы над расчётами или вояжей по лесам и полям Зоны отчуждения. Легасов почти безумен, и он будет просто счастлив слететь с катушек, когда это всё закончится, чтобы забыть всё, происходящее здесь, но сейчас приходится держаться. Кирилл вздохнул и поднял на Легасова глаза, и в его взгляде было неожиданно много боли, а так же благодарность и понимание. Кажется, этот парень чертовски соскучился по человеческому обществу. А может быть, тоже просто обессилел от общей тягостной атмосферы вокруг катастрофы. – Валерий Алексеевич… Вы… я… Он глубоко вздохнул и провёл рукой по лицу, затем продолжил. – Я знал, что Вы поймёте меня… потому что я такой же как Вы. – Какой? – Такой же… такой… Вы знаете. Я вижу… – парень резко понизил голос. – Я вижу, как Вы смотрите на него, и у меня внутри всё обрывается. Я просто счастлив осознавать, что я не один такой. Жаль, что другие нас не поймут. Это правда, нас никто не понимает. Лицо химика вытянулось. – Такой же… – эхом пробормотал Легасов, бледнея. – Но… как такого взяли в… – Это… очень долгая и грустная история, Валерий Алексеевич. Снова повисло молчание, на этот раз очень густое и тягостное. – Я спасаюсь наукой, – наконец тихо сказал Валерий, пристально глядя на русый затылок парнишки. – Я на несколько десятков лет закрылся в лаборатории и ушёл в бумаги, лишь бы… лишь бы больше не видеть никого, кого бы я… хмф… но знаете, судьба очень хорошо надо мной посмеялась. Это настолько сильно заметно, что я его… что я к нему..? – Нет, это вижу только я. Можете мне поверить. – Так как ты оказался в КГБ, Кирилл? – еле слышным шёпотом, полным сочувствия, переспросил Легасов. Кирилл глубоко вздохнул и стиснул свои колени. – Мой дядя заслуженный офицер КГБ. Они с его братом, ну то есть моим отцом, очень дружны и очень похожи, – парень говорил очень тихо, но в неестественной застывшей тишине эвакуированной Припяти Валерий отчётливо слышал каждое его слово. – Они оба… тираны. Они привыкли получать всё желаемое. Они привыкли всех силой делать правильными гражданами. Отца невозможно не послушаться. У нас семья всегда напоминала казармы или колонию строгого режима. Я… я не был счастлив в детстве, но о таком ведь не рассказывают, верно? Я… всегда знал, что я какой-то не такой. Я чувствовал это. И мой отец… он тоже почувствовал. Когда я учился в институте, у меня появилось двое друзей. Она мне была как сестра, а он… мы влюбились. И мы проводили вместе больше времени, чем положено было друзьям, так что отец… не знаю как, но он начал догадываться. Это… чёрт… Кирилл потёр щёки, и Легасов смущённо заметил, что офицер плачет. – Он и дядя отправили меня служить насильно. Сначала в армию, потом в спецназ, потом в КГБ. Дядя везде договорился. Они хотели, чтобы я «исправился». Чтобы стал нормальным. Они наверняка были уверены, что творят добро. Её посадили в тюрьму, чтобы не навещала меня, чтобы не поддерживала мои ложные взгляды. А его… его расстреляли. Из-за меня. – Ох… Легасов ощущал себя, как будто его ударили под дых. Такие как он, такие как Кирилл всегда будут несчастны. Они совершили ошибку тем, что появились на свет такими, какие они есть, они недостойны жить, а самое светлое чувство – любовь – приносит только боль и зло в этот мир. Кирилл взял себя в руки где-то спустя полминуты, достал ещё одну сигарету и сказал: – Так я, собственно, оказался здесь. Я не жалею, что радиация отравляет меня. Для меня будет честью умереть от последствий облучения. А теперь я рад, что познакомился с Вами. Кстати, есть одно место, которое не прослушивается в гостинице «Полесье» – это его спальня. Если вдруг… если вдруг Вам всё-таки пригодится. Спасибо. Вы проявили сочувствие к шпиону, который этого не заслуживает. – Ты заслуживаешь гораздо больше, милый мальчик… – отозвался Легасов и поднял было руку, чтобы погладить страдальца по плечу, как внезапно из-за спины раздался зычный зов. – Валерий?! К ним твёрдой, размашистой походкой приближался Борис Щербина, и лицо его пылало гневом. Легасов стыдливо отвёл глаза, чувствуя себя нашкодившим щенком, и даже не понимая, отчего. Щербина резко схватил учёного повыше локтя поистине стальной хваткой, от которой наверняка останутся синяки, и, не глянув на КГБшника, поволок незадачливого химика к гостинице. Только оказавшись в своём номере, политик ослабил свою железную хватку, но перед этим ещё яростно встряхнул Легасова, заставляя практически потерять равновесие. Химик, пошатываясь, ошарашено смотрел на Щербину, а тот дышал так, что казалось вот-вот из ушей пар пойдёт. – Ты что, чёрт возьми, творишь?! Тебе жить надоело? – угрожающе прорычал Щербина, почти наваливаясь на Легасова с высоты своего роста. – Валерий, это что за ребячество, я спрашиваю? Ты с какой высоты упал, чтобы так головой поехать?! – Ч-ч-что такое? – Валерий хотел бы, чтобы вопрос прозвучал с вызовом, но получилось слабо и беспомощно. – Ты разговаривал с КГБшником!!! – прошипел Борис сквозь зубы. – Как тебе вообще подобная мысль пришла? Ты хоть подумал о последствиях? – Он ничего… он на нашей стороне! Он поможет! – задыхающимся шёпотом оправдывался химик. – Да ты сдурел! Он тебе голову морочит! Не доверяй никому! Ни-ко-му, понял меня!!! Особенно им! – Да чего ты так завёлся? – как известно, лучшая защита – это нападение, чем Легасов попытался воспользоваться. – Ты издеваешься или и правда не понимаешь? Я беспокоюсь о тебе! – С чего бы тебе обо мне беспокоиться? – Потому что ты мой друг! Оглушительная тишина нарушалась лишь тяжёлым дыханием двух мужчин. – Я… я твой… друг? – Валерий был обескуражен. Всё утомление предыдущих недель разом навалилось на него тяжёлым грузом от одной этой фразы, а в груди что-то предательски ослабло. – А разве я не доказывал это всё то время, что мы здесь? Не заботился о тебе? Валера! Разве я не был… – Был, – Легасов сглотнул ком в горле. Ситуация становилась всё более неловкой. Если он сейчас не уйдёт, то точно бросится Щербине на шею и тут же пожалеет об этом, перейдя из статуса друга в статус презираемого. – Ну… ладно, эээээ… Прости меня, ладно? Я пойду? Он уже был на пороге комнаты, когда Борис произнёс ему вслед: – Больше так не делай. Я не хочу потерять тебя.