Мужчина, который любит мужчин

С той сцены с офицером КГБ прошло некоторое время. Легасов стал замечать действительно гораздо больше тепла и участия со стороны Щербины. «Ты мой друг», – прочно засело в голове у учёного, однако он понимал, что для них двоих эта странная дружба с жестковатой, чуточку насильственной опекой со стороны политика и беспомощной наивностью со стороны Легасова – высшая ступень развития их отношений. Он не имел права надеяться на что-то большее, даже тогда, когда Борис стал приходить посреди ночи в его спальню, будить от кошмаров, обнимать, успокаивать и снова укладывать спать не терпящим возражения тоном. В такие моменты заспанному, испуганному химику чудилась в его глазах тревога, перемешанная с нежностью, и обманчивая мягкость натруженных ладоней. Легасов позволял себе растаять в его сильных руках и погрузиться в царство Морфея, однако на утро каждый раз испытывал жгучий стыд, что позволил своим ненормальным чувствам управлять его телом и разумом. Борис так близко, ночью, шепчущий на ухо поток ласковых успокоительных слов, его руки, его запах, его горячая грудь, на которую так легко опустить голову в поисках защиты от самого себя… Так не должно быть. В лучшем случае Щербина испытывает к нему в такие моменты отцовские чувства, а Легасов позволяет себе так извратить в своём сознании поведение политика, очернить самые светлые стороны его невероятной личности. Учёный ненавидел себя за то, что он такой. А ещё он нервничал из-за того, что своими криками будил Бориса, не давая ему нормально отдыхать. Это привело к тому, что Легасов, уходя в свой номер и желая Щербине спокойной ночи, не ложился, а продолжал работать – с расчётами – или, когда голова уже совершенно не соображала, принимался нарезать по комнате круги. Мысль о том, что в спальне Щербины нет прослушки, будоражила воспалённый недосыпом и стрессом мозг, и иногда Валерий срывался, злясь на весь мир и на самого себя, закрывался в ванной и остервенело дрочил, прижавшись к холодной кафельной стене, а потом просто сидел на полу, откинувшись на бортик ванны, курил и глотал слёзы стыда и отчаяния. Он не должен был делать этого. В такие ночи он и вовсе не мог уснуть, не мог даже заставить себя лечь, будто вместо кровати стоял адский котёл. Не мудрено, что выглядел он всё хуже и хуже, и с трудом врал Щербине о причинах своего самочувствия. В одну из таких ночей, когда учёный мерял шагами замкнутое пространство комнаты, освещённое только тусклым светом бра над кроватью, и был готов перейти к следующей стадии своего сумасшедшего бдения, включающего в себя ванную комнату, в дверь постучали. Легасов остолбенел, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вдруг это КГБ? Вдруг они узнали о его ужасных мыслях по отношению к Щербине? Мог ли Кирилл предать их хрупкое доверие, установившееся за один-единственный разговор? Учёный глубоко вздохнул, потёр виски и на нетвёрдых ногах подошёл к двери. Пока он пытался унять дрожь в руках, чтобы нажать на ручку, дверь резко распахнулась сама, и сноп яркого света из коридора ослепил химика. – Так я и знал. На пороге стоял Борис Щербина, и его облик снова пылал необузданной, первозданной яростью. – Какого хрена? Я чувствовал, что ты что-то с собой творишь, чёртов гениальный учёный. Я только не могу понять, зачем. – Ч-что? – боже, как же Легасову надоело чувствовать себя таким идиотом под прицелом этого взгляда цвета спокойного моря. И конечно, учёный старательно пытался отвести свои мысли от губ мужчины напротив, сейчас побелевших и вытянувшихся в тончайшую линию; это наглядно иллюстрировало, насколько Щербина зол и неукротим в своей злости. – Какого, я спрашиваю, хрена, ты доводишь себя до нервного срыва? Ты обалдел не спать? Ты даже не ложился, даже пижаму не надел! Как я, по-твоему, должен на это реагировать? Позволить тебе и дальше гробить себя? – Борис… я… я пытался провести расчёты… – Не ври. Ты не спишь, потому что тебе снятся кошмары. Вместо того, чтобы как-то решить эту проблему, ты собрался просто её игнорировать. Умный поступок взрослого человека, ничего не скажешь. – Борис… – попытался оправдаться учёный снова, но Щербину было не остановить. – Может быть, тебя бесит, что я прихожу к тебе на помощь? Ты у нас слишком горд для этого, да? Крутой академик, которому чужды естественные потребности и нормальные человеческие отношения вроде дружбы и заботы друг о друге! Но даже если это так, ты мог бы просто попросить меня перестать ходить к тебе. Я бы отнёсся к этому с уважением. Но сейчас ты ведёшь себя, как… – Борис! – повысил голос Легасов. Это было уже слишком. – Всё не так! Нет, не так. Я благодарен тебе за всё это. Правда, благодарен. Просто… я не хотел больше тебя беспокоить, ты не должен из-за меня жертвовать своим сном… – Идиот. Повисла пауза. Щербина всё ещё стоял в коридоре, а Легасов в комнате, разделённые порогом и границей света и тени. И это было очень символично: казалось, партиец представлял собой некую великую силу, сияющую своей мощью, а химик был лишь бледной тенью, пригревшейся в его лучах. – Валера, – наконец снова заговорил Борис, и голос его смягчился. – Пожалуйста, не делай больше так. Ты заставляешь меня нервничать. – Прости… – Ничего. Я просто возьму тебя на тотальный контроль. Переодевайся в пижаму и пойдём. – Куда? – На реактор, блин, посмотреть! Валера, переодевайся. Жду тебя в своей комнате через пять минут. Не придёшь – вернусь за тобой и за ручку поведу. Валерий появился в комнате Бориса, обескураженный и чувствующий себя ещё большим идиотом, чем во все предыдущие дни. В комнате было темно, а присутствие Щербины чудесным образом создавало даже в радиоактивной гостиничной спальне уют. Политик сидел на кровати, куда более широкой, чем та, что была в номере Валерия. Подняв глаза на вошедшего, Борис приглашающее откинул одеяло, отчего учёный судорожно вздохнул. Нельзя было позволить себе думать о чём-то большем, чем просто дружеское участие. С трудом подавив навязчивые мысли, Легасов скользнул в постель. Некоторое время они молча лежали рядом, и дыхание Щербины становилось всё более размеренным; Легасов даже подумал было, что тот уснул. Сам он не мог успокоиться – он опять был во власти той ненормальной усталости, от которой колотит непроходимая дрожь и мозг хаотично прыгает с одного размышления на другое, не имея сил ни на чём сосредоточиться – а сон никак не приходит. – Не спишь? – внезапно негромко и очень мягко спросил Борис. Его большая ладонь коснулась веснушчатого плеча, ходящего ходуном под тонкой тканью спальной кофты. Химик лежал на боку, отвернувшись от Щербины и сжавшись в комочек, и Щербина жестом попросил его повернуться на другой бок, лицо к себе. – Валера. – Прости. Опять я тебе спать не даю. – Достал ты извиняться, – произнёс Борис, но его тон по-прежнему был мягок и спокоен. – Сам видишь – я тоже не могу уснуть. – Умм… – Легасов издал странный звук, означающий одновременно согласие, сочувствие и смущение. – Давай поговорим, раз мы оба такие бессонные. – О чём? – Расскажи мне что-нибудь, что тебя тревожит. – Ты и так знаешь, Борис, – Валерий поёжился, и Борис внезапно приобнял его. – Нет. Давай забудем ненадолго про катастрофу, про реактор. Я же чувствую, что тебя тревожит не только это. Расскажи мне что-нибудь личное. Мы знакомы уже несколько месяцев, мы дружим, а я так мало о тебе знаю. – Зачем тебе? – Мне интересно всё, что связано с тобой, Валера. И потом, может быть, ты бы мог рассказать мне что-то, что помогло бы мне тебя лучше понимать. Чтобы я мог лучше позаботиться о тебе. – Ты и так заботишься обо мне, Борис. Я… никто раньше не… неважно. – Важно. Валера, всё важно. Расскажи. Валерий помолчал, а потом внезапно сказал: – В твоей комнате нет прослушки. – С чего ты взял? – Потому что иначе бы ты не задавал мне таких вопросов. Не просил бы рассказать что-то, чего не должны слышать лишние уши. И потом, мне сказал об этом Кирилл. – Я думаю, что нет. Я искал, я примерно знаю, как и где можно заметить прослушку. Но я не уверен. И я не стал бы доверять этому Кириллу. Не забывай, что он шпион, он офицер самой опасной организации во всём Союзе. – Я ему доверяю. – Почему? Вдох-выдох. Валерий смотрел в темноте на хмурое лицо Бориса и прикидывал, к какой реакции может привести правда. Ещё ни с кем Легасов не решался поговорить настолько откровенно. – Борис… – тихо, издалека начал Валерий. – Как ты относишься к… к… к мужчинам, которые любят мужчин? – Что? Легасов молчал, ещё сильнее съёжившись. Сейчас Щербина вышвырнет его из своей кровати и эта дружба закончится навсегда. – Я… Валера, я скажу честно, я никогда не задумывался об этом раньше, – спокойно сказал Борис. – Я думаю, что если бы мне задали этот вопрос до Чернобыля, я бы… знаешь, я ведь был гордец, честолюбец, очень правильный советский гражданин. Я бы, скорее всего, не задумываясь, продублировал реакцию обычного мужчины: фыркнул, возмутился, обсмеял или скривился от отвращения. Но… сейчас всё иначе. Я оказался перед лицом сил, над которыми не властен, я понял, как мало от меня зависит на самом деле в этом мире и… теперь я не сужу людей. Мы все равны перед такими вещами, как радиация, болезнь, смерть. Теперь я готов уважать любого человека, каким бы он ни был. А… собственно, почему ты спрашиваешь? – Я… Я такой. Легасов зажмурился от страха и вздрогнул, когда Борис успокаивающе погладил его по спине. – Расскажи мне, Валера. Расскажи, каково это – быть таким. Почему это происходит? Может быть… не знаю… может быть ты нездоров? Ты не пробовал лечиться или… – Я не знаю, почему так происходит. Но я уверен, что я здоров. Это ведь очень… такое нельзя никому доверять. Я химик, и хоть специализируюсь на неорганике, я способен сам сделать себе анализы. Биохимию крови, гормоны, выявление антител… Ходил к психиатру. Я, конечно, реальную причину ему не назвал, меня бы иначе тут же заперли в палате с электрошоком… да, с нами так поступают, ты знаешь? Они… они если узнают о том, что ты такой, то в лучшем случае сдают полиции и тебя убивают. Но… если они захотят это «исправить», знаешь, как это «лечат»? Твои гениталии бьют высокочастотным током, пока у тебя не наступит отвращение к своему полу. – О боже… – пробормотал Щербина и невольно прижал Валерия теснее к себе. В его голосе был отчётливо слышен страх за другого человека, за своего друга. – Господи, Валера… – Но все результаты показали, что я здоров. Ну, то есть… не то, что бы совсем здоров, но все болезни мои в принципе такие… общечеловеческие. Которыми болеют и нормальные люди. Которые никак не влияют на это. – Как ты живёшь? – А ты как думаешь? В постоянном страхе. В постоянной лжи. Я так устал лгать, Борис! Я завидую людям, которые спокойно могут говорить о себе правду, не задумываясь о последствиях. А такие, как мы… Что это, Борис? Когда ты каждое утро встаёшь и думаешь: зачем я такой? Почему я неправильный? Я ошибка природы, я ужасен самим фактом своего существования, я заслуживаю ненависти и презрения. Ты даже себе в глаза в зеркале посмотреть не можешь. – Валера… я понимаю, это всё непросто, да. Но… может быть, ты просто пока не встретил её? Ту самую? Женщину, с которой ты захочешь провести всю оставшуюся жизнь? Которая бы подходила тебе по характеру, нравилась бы внешне?.. Легасов ожидал подобных вопросов, звучащих жалостливо и с недоверием. Такому человеку, как Щербина, правильному, сильному, никогда не понять это, живущее у тебя внутри или и являющееся по сути твоим нутром. То, что невозможно вытравить никак. То, что не поддаётся логическому объяснению среди нормальных. – Я пробовал. Были женщины в моём окружении, очень милые и умные, но я с ними расставался, как только дело доходило до первого поцелуя. Я понимал, что просто не могу. Они не заслуживают такого отношения, любви из-под палки, через силу, лишь бы как. С одной я… даже заставил себя дойти до спальни. Я позволил делать ей всё самой, потому что у меня просто не поднимались руки. Когда она дошла до… ну знаешь… попыталась раздеть меня снизу… Валерий смутился, но Щербина выжидательно молчал, и химик, собравшись с духом, продолжил. – Я испытал просто волну отвращения. Меня чуть не стошнило прямо на ковёр. Так отвратительно я никогда себя не чувствовал. Я не знаю… не знаю, как объяснить это, но с тех пор я больше никогда не пытался. С женщинами, я имею в виду. Я ушёл с головой в науку, и это спасало меня очень долго. Борис тяжело вздохнул. На пару минут повисло молчание, Легасов переводил дух, но не был готов так просто остановиться. Он никогда этого не рассказывал никому. Он почти полвека держал это в себе, и теперь хотел выложить всё. Пусть Щербина его не особо поддерживал, но и не прерывал, не оскорблял – и это было колоссальным облегчением. Не зря есть мудрость, что станет легче, если высказать то, что на душе. – Знаешь, как я понял? – Как? – в голосе Бориса даже промелькнула заинтересованность. Ему не всё равно, он слушал и впитывал, а не просто дремал под равномерный голос учёного, рассказывающего страшные вещи. Он обдумывал сказанное, он всё ещё был рядом, несмотря на то, что узнал только что. – Я думал сначала, что я просто не способен любить. Знаешь, тот возраст, когда юноши начинают повально ухаживать за девушками, и весна срывает крышу, и все носятся, как придурки, с горящими глазами… я был непрошибаемо спокоен. И это было бы лучшим вариантом – не любить никого, не чувствовать вообще романтической привязанности, но… мне было девятнадцать, и у меня появился научный руководитель в институте. О, какой он был! Я… просто… мне крышу снесло. И мы стали достаточно быстро близки – у нас были похожие вкусы, идентичные взгляды на развитие науки, это был такой творческий тандем, и… Я был уверен, я хотел верить, что между нами нечто большее, чем просто наука. Я пришёл к нему однажды с цветами, охваченный радостным предвкушением того, как мы… он очень жестоко меня оскорбил за признание. Перестал общаться. Перестал здороваться. Отказался от научного руководства, отдал меня старой-старой профессорше, унизил на защите диплома – перед всей кафедрой. И любому, кто спрашивал у него обо мне, рассказывал обо мне злые вещи. Не об этом, конечно же, нет. Он боялся себя скомпрометировать тоже, ведь в то время весь институт знал о наших тесных взаимоотношениях, но у него в запасе было достаточно историй, которые я ему доверил, а он… Валерий вдруг ощутил, как к горлу подкатывает ком, а в глазах щиплет. Он до сих пор не пережил этот разрыв, он до сих пор ранится об эти воспоминания, хотя любви уже давно нет, как и самого человека уже давно нет в живых. Это глупо, но учёный не мог с собой справиться. Он не ожидал, что это будет так эмоционально насыщенно – рассказывать о травмирующих событиях. – Я пообещал себе, что никогда больше не влюблюсь. Я поклялся себе. Но знаешь что? Ты прав. Я наивный идиот без силы воли, который не может сдержать обещание, данное себе! – Легасова несло на эмоциях, стоп-кран сорвало напрочь, он захлёбывался в собственной горечи. – Я снова влюбился, чёрт возьми! – Валера! – Щербина с тревогой схватил химика за трясущиеся плечи, намереваясь успокоить, удержать, но Валерий вырвался, резко сел на постели и отвернулся, сжимая голову ладонями. – Я влюблён в тебя, Борис. Я больше не могу молчать, прости. Вот почему я не сплю. И больше никогда не буду. Прости, что отнял твоё время. Легасов встал, намереваясь покинуть комнату, но без очков и в темноте, которая ухудшала его зрение ещё больше, споткнулся об тумбочку и чуть не упал. Он уже приготовился к встрече носа и лба с твёрдым полом, но внезапно сильные руки обхватили его поперёк живота и удержали, помогая вернуть равновесие. – Валера. Я здесь, я держу тебя. Пожалуйста, вернись. Иди сюда. Валерий рухнул обратно на кровать, и Борис тут же прижал его к своей горячей груди. Химик просто уткнулся в неё носом и заплакал, давая волю чувствам. – Ну, ну… тише, тише. Тшшш, всё хорошо. Я здесь, – Борис убаюкивал его, как ребёнка в кольце своих рук, позволяя сбросить этот ужасный груз. – Тише, Валера, родной. Я… я не могу принять твоей любви, я не смогу дать тебе того, чего бы ты хотел. Но я никогда не отвернусь от тебя из-за этого. Слышишь? Я твой друг. Ты ни в чём не виноват. Я буду рядом. Обещаю. Когда учёный выплакался, Борис снова уложил его на кровать, и оба заснули тихим сном без сновидений.