Мужчина, который любит мужчин

Борис Щербина был человеком слова и дела, и это качество заставило Легасова полюбить его ещё сильнее – уже не стихийным чувством, завязанным на простом восхищении и влечении, но и интеллектуально, осознанно, благодарно. Даже получив признание в любви от мужчины, Щербина не бросил его. Он был рядом, как и обещал. Он даже стал чаще инициировать физический контакт, всем своим видом говоря: я принимаю тебя таким, какой ты есть, я с тобой. И Легасов купался в этом новом для него чувстве – принятии. Это неожиданно придавало сил. Борис сжимал его плечо в качестве поддержки, ловил под руку, если тот спотыкался, обнимал и гладил по голове, спасая от кошмаров, гладил пальцы, передавая стакан с водкой... Кошмары, кстати, стали сниться учёному гораздо реже благодаря этой безусловной поддержке. Теперь они с Щербиной часто спали вместе у него в номере, в свободной от прослушки зоне, а когда обоим не спалось, негромко говорили о чём-нибудь личном. И в такие моменты Легасов просто забывал обо всех своих бедах, начиная от плавящегося ядра реактора в трёх километрах отсюда и заканчивая ненавистью к собственному существованию. Но, с другой стороны, от всего этого было ещё горше. Быть так близко к любимому человеку, даже спать с ним в одной постели и осознавать, что для него это никогда не будет значить то же самое, что для тебя – было очень тяжело. Понимать, что вы достигли высшей точки вашей странной дружбы, в то время как это могло бы стать стартом для чего-то большего – эти мысли постепенно поедали Легасова изнутри. Ему слишком много приходилось в жизни врать и изворачиваться, и сдерживать себя, и сейчас было ненамного проще. Да, Щербина принимал его, но только пока. Что будет, если однажды Легасов не сможет сдержаться, кинется на шею и поцелует его? Что если Борис, проснувшись с ним бок о бок однажды утром, наткнётся на его утренний стояк? Это хрупкое равновесие разрушится навсегда. Очень сложно быть другом тому, кого ты любишь больше жизни. Химик надеялся, что когда их чернобыльская миссия закончится, будет проще. Они не будут сутками вместе, и страсть немного поутихнет, и пусть это будет болезненно для него самого, но Щербине так будет лучше. Подальше от этих неправильных чувств и неуместных мыслей. Борис долго, убедительно, почти зло уговаривал Валерия соврать о причинах взрыва реактора РБМК. Легасов поначалу согласился с ним, испуганный перспективой провести остаток и без того укоротившейся жизни в комнате пыток КГБ. Он выступил на конференции МАГАТЭ в Вене, умолчав о графитовых наконечниках, и учёное сообщество ему рукоплескало, а Щербина был счастлив и спокоен, и, казалось бы, что может быть лучше? Но учёный подспудно чувствовал ужасную, отвратительную неправильность происходящего. Он и так был неправильным с самого рождения, и теперь в его власти было хоть что-то сделать правильно. Восстать против системы и против самого себя, наконец. Какая разница, что его ждёт дальше? Таких, как он истребляют по всему Союзу. Он всё равно рано или поздно попал бы в их лапы, учитывая достаточно открытую дружбу с Борисом. Нет, такие, как он, заслужили застенки КГБ, а Борис не заслужил – его замечательный, сильный Борис, такой важный человек и такой правильный – и Легасов просто не имеет права его подставить. И рассказать на суде правду о реакторах – отличный способ избавить Щербину от своего опасного присутствия. И будь что будет. Валерий не считал себя важным человеком. Земля не прекратит вращаться без него. Даже у Горбачёва левая пятка не зачешется, если в СССР на одного наивного идиота станет меньше. Он разрушил всё сам, с полным пониманием того, что делает. Он оказался в изоляции от жизни, от науки, от Бориса. И часто напоминал себе: это хорошо, это правильно, это то, чего ты заслуживал с самого начала. Так будет лучше для всех. Поначалу учёного в основном волновало то, что никто так и не взялся за переоборудование реакторов, а потом... Любовь, которая, как он надеялся, ослабнет, не имея доступа к объекту своего влечения, только усилилась. Она, как хищный зверь, терзала Легасова каждый день, впиваясь всё глубже острыми клыками, доводя до отчаяния. Всё это вкупе с болезнью и собственным бессилием доканывало химика, и в холодный декабрьский вечер 1987 года он просто взял кухонный нож и вспорол себе вены. Боль физическая очень кстати ослабила боль душевную, но умереть спокойно ему не дали. Агент КГБ, следивший за ним в тот момент, выломал дверь в квартиру и вызвал скорую. Легасов не видел, кто именно это был – он уже начал терять сознание. И не понимал, почему вдруг кому-то понадобилось спасти его. К чёрту всё. К чёрту такую жизнь – он и так умирает, он уже ходячий мертвец, без надежды, без цели, никому не нужный на этом свете, даже науке, даже атомной энергетике. Легасов прошёл долгий курс реабилитации и череду психотерапевтов, прежде чем смог вернуться к своей замкнутой, никчемной жизни. Теперь его предплечья украшали дорожки уродливых шрамов, оставшихся от зашитых вен, а самоубийство стало новой целью, хоть каким-то намёком на смысл его существования. Химик начал записывать кассеты, на которых он снова и снова повторял, как мантру требование перестроить реакторы типа РБМК-1000. И боролся с искушением оставить одну кассету для самого важного человека. Он всё так же ходил в институт и жил жизнью вполне обычного человека: никто не понимал, что он что-то задумал. Существовал только один человек, который смог бы по его глазам и поведению понять, но этот человек был отделён от него навсегда невидимой, но непробиваемой завесой тишины, которую им выстроило КГБ. И поэтому уже ничего не имело значения. Начало марта в Москве – один из худших погодных периодов. Над городом висит опостылевший за зиму смог, и нет ни намёка на весеннее солнце; ожидание весны выматывает сильнее, чем просто холод и слякоть. Днём снег тает, очень лениво и неохотно, становясь в грязно-серой, под стать небу, массой, а ночью замерзает, превращаясь в гололёд. И без того гадкое настроение Легасова ухудшалось ещё сильнее. Ему больше не было смысла ждать весны – он уже решил, что уйдёт из жизни во вторую годовщину аварии и сделает это теперь наиболее безотказным способом, чтобы никто не успел его спасти. Правда, он был готов оставшиеся дни прожить с наибольшей включённостью в реальность, из которой он выпал по возвращении из Чернобыля. В один из дней молодой преподаватель, который теперь никогда не здоровался с Легасовым (впрочем, как и все остальные) принёс ему конверт, молча положил на его лабораторный стол в кабинете и ушёл, не удостоив академика даже кивком. Химик внимательно рассматривал конверт – извещение о получении посылки в г. Клин. Но на его имя. Странно. Клин – это полтора часа езды на автобусе или электричке от Ленинградского вокзала, почему посылка именно там? Что это за посылка? Легасов нахмурился. Возможно, это какое-то новое оборудование для Курчатовского института, достаточно редкое, чтобы везти его общим транспортом до Москвы? Вероятнее всего, забирать его кому-то из института надёжнее. Но почему тогда не на имя ректора или кого-нибудь из администрации? Почему ему, опальному ликвидатору? Точно! Это же акция доверия! Сердце учёного забилось с удвоенной силой: впервые за долгое время он почувствовал в себе какие-то крохи пробуждающейся жизни. Ведь это не политики, всё-таки его окружение – это учёные. Возможно, они хотят проверить Легасова на «вшивость», и если он честно съездит в Клин и доставит посылку без эксцессов, к нему прислушаются коллеги. Услышат, наконец, правду о реакторах. Начнут хоть что-то делать! Окрылённый этой мыслью, он взял отгул в ближайшую пятницу и с чистой совестью отправился в Клин. Он долго думал, поехать ли ему на электричке, но всё же остановился на варианте с автобусом, который идёт от автостанции ВДНХ. В конце концов, никаких докучливых попрошаек, полупьяных бродячих музыкантов – и гораздо больше остановок. Можно будет выбрать ту, от которой идти до почтового отделения ближе. В автобусе Валерий смог немного подремать, а выйдя на остановке, перекурил, прежде чем отправиться на почту. Клин оказался ничем не выдающимся, скучным подмосковным городишко с одной-единственной достопримечательностью – усадьбой Чайковского, в которой теперь был музей. Середина рабочего дня, талый снег, слякоть – создавалось ощущение унылого запустения. Большинство здешних жителей наверняка работают в Москве, подумалось Легасову. И с каким-то странным удовлетворением он окунулся в это безлюдье и безмолвие, неожиданно напомнившее ему опустошённую Припять. Каким, чёрт возьми, надо быть сумасшедшим, чтобы скучать по радиоактивному городу, лежащему в руинах? Он побывал в аду, но уже давно не чувствовал себя настолько живым, как тогда, полным эмоций, с огромным объёмом срочной и сложной научной работы… Грузная женщина с золотым зубом, повертев в руках извещение о посылке, недовольно пробасила: – Пройдите в комнату для получателей особо ценных грузов. Легасова проводили презрительным взглядом. Как ни странно, комната была пуста. Он поискал глазами что-нибудь, что бы могло походить на коробку, когда внезапно и абсолютно бесшумно к нему кто-то подкрался сзади и, не успел учёный ничего сообразить или предпринять, одна крепкая рука перехватила его шею, а друга зажала рот. – Не сопротивляйтесь, профессор Легасов. Делайте вид, что всё в порядке. Сейчас вы поедете со мной, – грубый, незнакомый голос, от которого в прямом смысле волосы вставали дыбом. Не было никакой посылки, запоздало сообразил Валерий. Это ловушка от КГБ. Его нарочно выманили в максимально безлюдное место и теперь поведут на казнь. Никто даже не узнает, что случилось с Валерием Легасовым. В институте скажут – пропал, а его тело будет гнить в придорожной канаве. Впрочем, не наплевать ли? Он ведь и так собирался покончить с собой. Месяцем раньше, месяцем позже – какая разница? В квартире его найдут почти завершённые записи, наверняка его и схватили именно из-за них. Тотальный контроль. Правда никогда не должна выплыть наружу. Миллионы жизней в опасности. Что ж. Если бы бог существовал, можно было бы сказать, что он свидетель, как Легасов боролся до последнего и проиграл. Жаль только, что так и не смог попрощаться с Борисом. И теперь Щербина тоже никогда не узнает, что с ним произошло. Его посадили в машину без ручек на дверях – так, чтобы её невозможно было открыть изнутри. Даже если бы учёный хотел сбежать, он бы не смог этого сделать. Его везли в неопределённом направлении, и поездка оказалась очень тяжёлой и длинной. Его провожатый не отвечал даже на самые невинные вопросы, вроде «который час?» и «можно я закурю?». Спустя более, чем полсуток, на безлюдной автозаправке, Легасову разрешили перекусить и размять ноги, после чего пересадили в другую машину с другим водителем, который оказался тоже нем, как рыба. Пейзаж за окном становился ещё более суровым, но определённо роскошным в своей суровости и величии. Берёзовые леса и подлески сменялись постепенно смешанными, из чего Легасов навскидку заключил, что они направляются на восток. После ещё пары остановок на перекус, смену машины и водителя и суток в пути вдоль дороги стали возвышаться горные хребты, на которых росли могучие сосны вперемешку с тополями, а когда горы кончились, то их окружил самый настоящий густой сосновый бор, какого не бывает ни в Подмосковье, ни в центральной полосе, в его родной Туле. Самое интересное, что за время, пока Легасов бодрствовал и наблюдал за сменой ландшафта, они не проехали ни одного крупного населённого пункта. Он с тоской провожал ничего не говорящие ему таблички, указывающие повороты в города: Шадринск, Качканар, Богданович, Талица… после очередной остановки в селе Зырянка учёный перестал даже трудиться запоминать названия. Пусть хоть в Магадан везут, какая разница. Всё равно итог будет один – пуля в мозгу или в сердце. На третьи сутки, когда день перевалил за три часа и начало стремительно темнеть (а дни в этих краях, в отличие от Москвы, были удивительно солнечные), автомобиль остановился в очередной крошечной деревне, где даже вывеска на гастрономе, мимо которого они проезжали, была не на русском языке. Они остановились у какого-то вполне приличного маленького домика, и очередной неразговорчивый водитель механическим голосом сообщил: – Проходите в дом. Там ожидайте дальнейших указаний. Вот и всё, подумал Легасов, проходя в полутёмное помещение и оглядываясь. Посреди основной комнаты, с печью, как полагается в деревенском доме, стоял обшарпанный диван, и, увидев его, химик внезапно почувствовал отупляющую, тяжёлую усталость. Почти трое суток в пути, без возможности нормально поспать давали о себе знать. Пусть дальше что хотят, то и делают, но никто не запретил ему отдохнуть перед казнью. Валерий рухнул на диван и мгновенно забылся глубоким сном, похожим на обморок.