Мужчина, который любит мужчин

Легасову снились тёплые руки Щербины, гладившие его по голове и плечам, его дыхание и ласковый голос, который шептал: – Сонечко моє коханое… радiсть моя… бiдний мiй кошенятко… Валерию ужасно не хотелось пробуждаться от этого чудесного сна и возвращаться к суровой реальности, где он был в ссылке и ожидал своего смертельного приговора, но сон неумолимо покидал его. «Боря…» – пробормотал учёный; он открыл глаза и обнаружил, что он лежит не на подушке, а на чьём-то бедре: перед его глазами были колени, обтянутые ворсистой тканью спортивного костюма. И его и вправду гладили чьи-то руки. – О, проснулся, – сказал голос из сна. Легасов тут же подскочил, глядя на сидящего рядом человека и ошарашено хлопая глазами. Мир вокруг немного расплывался (кто-то заботливо снял с него очки, пока он спал), но лицо своего визави он видел чётко. И не мог поверить в то, что предстало его глазам. – Борис? Что ты здесь делаешь? Я… тебе нельзя здесь находиться! Они меня заманили в ловушку, поймали, они… привезли меня сюда. Как ты узнал, что я здесь? – взволнованно-испуганно затараторил Легасов. Большая ладонь Щербины накрыла его кисти рук, которые он возбуждённо заламывал, и поток слов тут же прервался; политик мягко улыбался, глядя на Валерия странным взглядом, которому химик боялся дать определение. – Прости, это всё сильно напугало и измотало тебя. Но нельзя было, чтобы ты сам догадывался, куда и зачем тебя везут. Это был единственный способ для тебя исчезнуть незаметно, улизнуть из-под носа слежки, хотя не спорю, Кирилл мне сильно помог. Помнишь Кирилла? – Что… погоди… это ты всё организовал? Меня везли сюда… я думал… о боже! – Ещё раз прости. Теперь всё будет хорошо, я о тебе позабочусь, Валера. Мой хороший Валера. Больше никакого КГБ, теперь ты будешь жить здесь в безопасности. Мы будем жить здесь. – Борис… они заметят моё отсутствие рано или поздно. И теперь ты в опасности из-за меня. Где мы вообще?.. – Тшшш, Валера, спокойно. Всё продумано до мелочей, и я обязательно расскажу тебе, но позже. Сначала ты помоешься и поешь, хорошо? Приведи себя в порядок и успокойся. Могу обещать: никто тебя не найдёт, даже не будет искать. Пойдём. И потом поговорим, слышишь меня? – добавил Щербина уже настойчивее, наткнувшись на взгляд Легасова, вздёрнутые брови и приоткрытый рот: проведя с ним больше года бок о бок, политик уже знал, что такое выражение лица сигнализирует готовность к спору. Победить упрямство Легасова мало кому под силу. Но сейчас усталость взяла своё: Валерий тяжело вздохнул и последовал за Борисом в маленькую комнатку, где стоял рукомойник с холодной водой, большой эмалированный таз и черпак. Конечно, в деревне не могло быть ванной, только баня, которая топилась раз в неделю, а то и в две. – Сейчас я тебе погрею воды и принесу чистую одежду, – заботливо сказал Щербина и, похлопав учёного по плечу, вышел, чтобы через пару минут вернуться с огромным, почти наверняка дореволюционным чайником, из носика которого с присвистом шёл белый пар. – Это кипяток, а разбавляй из рукомойника. У меня здесь достаточно большой бак. Вот мыло, вот мочалка, если хочешь. Легасов сбросил с себя потрёпанную коричневую кофту и рубашку, когда Борис вернулся во второй раз и примостил на маленькой табуреточке в углу комплект одежды. Валерий ожидал, что он сейчас уйдёт, но внезапно сильные руки обвили его, и тёплая ткань домашнего костюма прижалась к уже голой спине учёного. – Валера, как же я скучал по тебе… – пробасил Борис над самым его ухом. Легасов тут же напрягся снова. – Борис. Спасибо тебе, правда. Но… ты должен понимать, что я всё ещё… такой. – Какой? Опальный учёный? – Нет, я имел в виду… – Мужчина, который любит мужчин? – И не только… – Мужчина, который влюблён в меня? – Да, и… – Мужчина, которого я люблю? – Я не… что?! Щербина издал тихий смешок. – Я люблю тебя, Валерочка, – повторил он и очень-очень нежно коснулся губами впадинки за ухом. – Я больше никогда не брошу тебя. Мойся и приходи на кухню. Когда политик ушёл, Валерий ещё некоторое время стоял, остолбенело замерев, пока не вспомнил, что вода остывает, и надо бы помыться. Одежда, которую принёс ему Щербина, была удивительно мягкой и очень тёплой: хлопковая футболка, домашние брюки с плотным подкладом, вязаный свитер с высоким горлом и цветастые носки, явно ручной вязки. В комнате с диваном вовсю трещали в печи дрова, создавая атмосферу уюта, а на кухне снова свистел чайник и шипела сковорода, от которой тянуло ароматом жареных яиц. Валерий протиснулся в крохотную комнатушку, где стояла маленькая газовая плита на две конфорки, старый-старый холодильник, который оглушительно трещал, стол и пара стульев с мягкими подушечками на седушках, тоже вязаными. Борис строго проследил, чтобы Валерий съел всё до последней крошки и выпил до дна огромную кружку чая с мёдом, прежде чем отвёл его обратно на диван. Щербина достал с печи нагретый, тоже (конечно же) вязаный плед и укрыл их обоих, обняв Легасова и прижав его к себе. Учёный снова смутился и напрягся, тяжело вздохнув. – Почему ты так уверен, что меня не будут искать? – тут же выдал он мучающий его вопрос. – Потому что у нас остался доверенный человек в Москве. Тот самый Кирилл. – Ты же ему не доверяешь. – Теперь доверяю. Повисла пауза. Валерий вздохнул и прикрыл глаза, когда шершавая подушечка большого пальца Бориса стала мягко поглаживать его шею. – Какое счастье, что именно он следил за тобой в тот день, – негромко произнёс Щербина, и в его голосе прозвучал страх, перемешанный с облегчением. Легасов поднял на него глаза, в которых застыл немой вопрос. – Когда ты порезал себя. Валера… я бы не вынес этого. Он спас тебя, а потом сразу связался со мной и рассказал о произошедшем. Мы поняли, что тебя надо выручать. Я знаю теперь, почему ты ему доверял – он рассказал мне свою историю. Что он такой же, как ты. И что ему больше нечего терять. Я подключил своих старых знакомых, которым можно доверять, в том числе из Тюмени, они помогали доставить тебя сюда под прикрытием. А Кирилл… ты же знаешь, агенты КГБ – мастера маскировки. Он проживёт ещё какое-то время под личиной Валерия Легасова. Я видел, как он это делает, поверь, он справится мастерски. – А потом? Что будет через «некоторое время»? – передразнил Бориса Валерий. – Ох уж эти учёные, всегда хотят знать все подробности, – усмехнулся Щербина, но внезапно снова стал серьёзен. – После того, как ты вернулся из больницы, он добровольно вызвался следить за тобой сутками, чтобы если что, снова успеть тебя спасти. Он знал, как это важно для меня. И он видел, что ты… Валера… Голос Бориса сорвался, и он закашлялся, прижимая к губам носовой платок. Валерий отчётливо видел, как ткань тут же пропиталась кровью. – Ты готовил записи, из чего он заключил, что ты хочешь попробовать снова… чёрт, Валера… что ты хочешь покончить с собой. Я знал, мы оба знали, что мы не можем этого допустить. – Только не говори, что он ещё и повешается вместо меня, Борис, это абсурд, – без обиняков сказал Легасов, и Щербину снова скрутил приступ неконтролируемого кашля. – Да, – хрипло ответил политик, протерев губы. – Он сказал, что ему уже точно незачем жить. Его любимый человек мёртв, и он ненавидит работу в КГБ, его можно понять. А ты ещё нужен здесь. Ты нужен мне. – Я всё равно умираю. – Я тоже, и ты это знаешь. Но мы умрём вместе. Теперь всё – только вместе, слышишь меня? Мы проживём столько, сколько нам ещё отпущено, здесь, в этом доме, постараемся прожить как можно дольше. – Борис… – Валера. Кирилл мне открыл глаза на кое-что очень важное, чего я и сам не понимал. Но теперь понимаю. Я люблю тебя, и это правда. И мне жаль, что я не понял этого раньше, но у меня есть ещё время, чтобы всё исправить, и я прошу тебя дать мне шанс. Ты заслуживаешь любви, Валера. Я никогда не пожалею, что спас тебя от самоубийства и от лап КГБ. Никогда. Валерий смущённо молчал, чувствуя, как сильные руки привлекают его ещё ближе к горячей груди, пока он не уткнулся в неё носом. Всё это было похоже на какой-то невероятный сон. На глаза снова навернулись слёзы (похоже, у него уже выработался рефлекс плакать на груди Щербины, подумал Валерий и усмехнулся), но в этот раз это были слёзы радости и колоссального облегчения. – Я люблю тебя, Боря… – прошептал он, обвивая руками широкую мужскую спину. Они видели в тишине, обнимаясь, пока неудовлетворённое любопытство Легасова не взяло верх над непривычной нежностью, заполнившей всё его существо. – Так где мы сейчас? – Это деревня Чикча. – Как? – хихикнул учёный, и Борис вторил ему. – Чикча? – Зря смеёшься, между прочим. Татарская деревня. – А, я видел вывеску на странном языке. Мы в Татарстане разве? – Нет, мы в Тюменской области. Здесь у меня свои старые связи, как я уже сказал. Под Тюменью много татарских деревень. Пойдём прогуляемся. Здесь очень красивая природа. – Я заметил, пока ехал сюда. Я никогда не видел таких шикарных сосновых лесов. – Да. Осенью здесь бывает много грибов, и мы обязательно сходим с тобой их пособирать, а потом пожарим картошки с грибами. И озёра, возьмём у кого-нибудь из местных машину и съездим летом искупаться. Сибирь часто считают суровой, но на самом деле это очень щедрый край. Они гуляли дотемна, без опаски держась за руки, и Борис рассказывал ему историю Тюмени и о своей службе здесь, а Валерий впервые за много лет чувствовал себя по-настоящему свободным и счастливым. Ради этого стоило пройти через ад Чернобыля, а потом через второй ад – в Москве, с его одиночеством и накатывающим волнами безумием. Щербина, похоже, думал и чувствовал то же самое – Легасов таял от его взгляда, проникающего до самого сердца, от его улыбки и ощущения твёрдой ладони в своей. А потом они спали в одной кровати, как когда-то в Припяти. Спальня была очень маленькой и примыкала к комнате с диваном, а кровать стояла у той стены, где с другой стороны была печь – тёплый кирпич не остывал почти до самого утра, но на случай очень холодных ночей в доме оказались грелки и огромные пуховые одеяла, наверняка тоже здешнего производства. Утром Валерий проснулся от ощущения чего-то мягкого на своём лице. Губы, сообразил он, когда невыносимо нежные поцелуи добрались до кончика носа и чувствительной кожи век. О боже, Борис… Борис целовал его. Валерий открыл глаза и немного отстранился, чтобы заглянуть в лицо любимого мужчины. – Доброе утро, – прошептал низким спросонья голосом Щербина и снова потянулся к веснушчатому лицу, но химик неожиданно смущённо отвернулся. – Что такое, мой хороший? – Борис… ты же не такой. – А мне и не нужно быть таким, чтобы любить тебя. Легасов недоверчиво посмотрел в глаза партийца. Он до сих пор не мог поверить, что любим, что всё может быть вот так просто и чудесно. Борис здесь, он хочет его целовать, и явно не желает останавливаться на одних только поцелуях. И это… будоражит и пугает. – Боря… я… понимаешь, я могу разочаровать тебя. У меня никогда никого не было вот так. Я не знаю… не умею. Ну. Ты понимаешь. Борис придвинулся к учёному вплотную и прошептал в самые его губы: – Я научу. Я научу тебя быть счастливым, родной. И Легасов сдался. Он послушно подставлял лицо и шею для ласковых, дразнящих поцелуев, пока Борис не накрыл его губы своими. Горячий язык скользнул в рот Валерия, и тот инстинктивно дёрнулся, но Борис не дал ему отстраниться, удерживая его затылок и вылизывая его рот с нежностью, граничащей с одержимостью. В этом поцелуе было столько неприкрытой жажды, столько жадной любви, что Валерию хотелось рыдать, но вместо этого он закинул руки на шею Борису и принялся отвечать. Он очень стеснялся своей неопытности, но неожиданно его неумелые ответные ласки завели Бориса, и он застонал в губы любимого, прежде чем оторваться, чтобы глотнуть воздуха. – Как же я тебя люблю, – снова и снова повторял Щербина, склоняясь к груди Валерия. Освобождая кожу от пижамы, он покрывал поцелуями каждую веснушку карамельного цвета, прикусывал соски, шептал что-то невероятно бессмысленное. От всего этого у Легасова кружилась голова. Ещё никто никогда так не любил его. И сейчас это было потрясающе горячо. Валерий выгибался под требовательными губами и сильными руками, забыв обо всякой неловкости. Борис здесь, с ним, ласкает его, и твёрдая эрекция любимого человека упирается в бедро Валерия. Горячие губы скользнули к предплечьям, покрывая поцелуями свежие шрамы. Учёный снова неловко вздрогнул. – Больно? – Нет. Я теперь их вообще не чувствую. Просто… я знаю, что они уродливы. Борис посмотрел на шрамы странным тяжёлым взглядом, поглаживая кожу большим пальцем. – Я, когда узнал о том, что ты сделал… Валера, знал бы ты, как я испугался. Обещай мне, что ты больше не… не будешь пытаться. – Обещаю, – совершенно искренне выдохнул Валерий, прижимая любимого к себе так крепко, как только возможно. Щербина отстранился только для того, чтобы скинуть с себя ненужную ночную рубашку, и снова прижался к Легасову всем телом, возобновляя ненасытные поцелуи с привкусом горечи, который постепенно смывался ощущением чистого, незамутнённого счастья. Печь за ночь остыла, но обоим сейчас казалось, что воздух в комнате раскалённый, как в сауне. Когда их возбуждённые члены соприкоснулись, и по телу прошлась первая дрожь наслаждения, Валерий тихонько всхлипнул, а Борис не сдержал короткого, но очень счастливого крика, а потом принялся целовать своего химика ещё более жадно и собственнически, чем до этого. Они перекатились так, что теперь Борис полностью накрыл Валерия своим телом, словно говоря этим: «Ты мой, я никому тебя не отдам и буду защищать тебя до конца наших жизней». И Валерий верил этому. Верил, что уйдёт из жизни счастливым и любимым, и сможет подарить всю свою нерастраченную любовь в ответ. Борис медленно потирался своим членом о член Валерия, постанывая в податливые губы, и это было уже настолько слишком, что Легасову пришлось отстраниться, сдерживая волны сладкого наслаждения, проходящие сквозь позвоночник. – Боря… я… пожалуйста, можно ты..? – Давай в другой раз… я уже скоро… – задыхаясь, пробормотал Борис, пытаясь снова захватить рот Валерия в поцелуй, но тот не дался, довольно решительно уперевшись ладонью в широкую грудь. – Пожалуйста. Мне нужно. Сделай меня своим, – отчаянно краснея, еле слышно прошептал Валерий. Их взгляды встретились, решительные и полные страсти. Борис сдался, чувствуя желание любимого человека, и ради этого был готов даже забыть о собственном болезненном возбуждении. Теперь предстояло позаботиться о Валерии как следует, сделать всё правильно. Он представлял, как это делать чисто технически, но никогда не пробовал, даже с женщинами. Щербина выудил из прикроватной тумбочки тюбик с вазелином и выдавил мазь себе на пальцы. – Только обещай, что ты мне сразу скажешь, если будет больно. Слышишь, Валера? Не терпи. Иначе я потом себе не прощу, что причинил тебе боль. – Хорошо, – покладисто согласился Легасов. – Повернись, – хрипло попросил Борис, собирая всю силу воли в кулак. Он был готов кончить от одного только вида Валерия, стоящего перед ним на коленях, так доверчиво раскрытого для него. – Чёрт… о чёрт… Валера… Какой ты… – Давай! – требовательно простонал Валерий, прогибаясь в спине. Скользкие пальцы бережно проникли в девственное отверстие и начали его массировать. Совсем скоро комната наполнилась горячечными стонами обоих мужчин: Легасов просто тонул в незнакомых ощущениях бесконечного удовольствия, а Щербина был счастлив от одной только мысли, что Легасову хорошо, и это дело его, Бориса, рук. Он растягивал Валерия долго, целую вечность, пока учёный не захныкал в голос, требуя большего – Сейчас, мой милый, сейчас… потерпи ещё чуть-чуть… – пробормотал Борис, смазывая себя и начиная медленно входить. – Всё хорошо? – Да… о чёрт… да! Это было незабываемое ощущение – сливаться воедино с кем-то, кто любит тебя, и кого ты любишь больше жизни. Когда секс перестаёт быть просто удовлетворением желания и становится самым сокровенным способом общения с любимым человеком, когда уже не нужны слова, когда можно просто позволить чувствам захлестнуть тебя с головой. Момент, когда можно быть честным и открытым, быть самим собой – и не испытывать за это ни стыда, ни вины. Легасов отдавался с таким самозабвением и страстью, что Щербина действительно не продержался долго и кончил с утробным низким рыком. Когда Борис пришёл в себя, Валерий весь сладко дрожал, всё ещё возбуждённый и жаждущий разрядки. Борис перевернул его на спину и обхватил его член горячей ладонью, отчего Валерий снова беспомощно вскрикнул. – Да, вот так… я так давно хотел увидеть тебя таким, Валера. Открытым… теряющим голову от страсти… Боже, какой ты невероятный. Давай, любимый, кончи для меня. Валерий никогда ничего подобного не чувствовал, когда приводил себя в порядок своей рукой. Сейчас его накрыла просто лавина из эмоций и ощущений: нежность, страсть, благодарность, желание на несколько долгих секунд раствориться в другом человеке, безграничное удовольствие, неконтролируемая дрожь по всему телу, любовь и счастье… словно огромная волна закрутила тебя в своём мощном потоке, а потом вынесла на тихий берег. И весь мир сузился до крепких объятий любимого человека, его постепенно успокаивающегося дыхания и голоса, шепчущего бессвязные признания. Валерий Легасов прошёл через полвека непонимания и непринятия, горнило Чернобыля и долгие месяцы изоляции, и будучи уже умирающим, слабым стариком, родился заново и обрёл новую жизнь. И пусть эта жизнь не продлится долго, она будет самой что ни на есть настоящей, только она и будет иметь значение.