Black Friday скидки

Храбрый духом

Слэш
NC-17
В процессе
893
автор
Размер:
планируется Макси, написано 303 страницы, 35 частей
Описание:
«Интернациональная ячейка общества, - думал Юра. - Третьим возьмёте? Укатим в Амстердам. Мила нарожает красивых казашат, а я буду всячески поддерживать молодого отца. И тот пусть. Друг друга будем всячески поддерживать».
Посвящение:
Тому, кто не сдается)
Примечания автора:
«Храбрые» тексты тут 🔻
https://ficbook.net/collections/15605894
Аааа, целый арт по 1 главе!!! https://vk.com/photo576883352_457245409
Глава 26 https://vk.com/photo576883352_457245452 Глава 27 https://vk.com/photo576883352_457245711 Глава 29 https://vk.com/photo576883352_457245709

Автор-божичка gershanti ♥️
Тви https://twitter.com/GerShanti
Публикация на других ресурсах:
Разрешено только в виде ссылки
Награды от читателей:
893 Нравится 977 Отзывы 342 В сборник Скачать

Глава 32. Ночь Гая Фокса

Настройки текста
Юра считал этажи. Дед завис, как видно, размышляя — звонить ли Фельцману в первом часу ночи, или не стоит. Спохватился, когда уже подъезжали: — Ты на человека не злись, главное. — Я дибил? — Говорю, не злись, Юра Николаич. Кто мог подумать... — Да, — согласился Юра, а будто выругался. — Кто бы мог подумать! Я сразу допер, но, думаю, нахуй, быть не может — в одни сутки. — Всякое может быть, Юрка, это жизнь. Лифт открылся. Света на площадке было, будто в госпитале — с избытком, и он смог рассмотреть деда как следует. Свежая стрижка, длинные, стройные ноги в синих джинсах под замшевой авиационкой — экий красавец, со спины больше тридцатки не дашь. Мог бы хоть сейчас ходить под косым Андреевским крестом, и в достойном звании, но жизнь — «это жизнь». И что-то Николай Владимирович знал о ней, во что внука посвящать не торопился. У порога он занес было руку, но тут же опустил: какая нужда тревожить звонок, если за дверью весь день не следил никто. Юра встал на перепачканный коврик, разулся зачем-то, а деду сказал: — Не снимай, так иди. Все равно тут уборки... — Уж не сегодня, — ответил тот и заговорил, как в аудитории: — Девчата, хлопца привел. Умудрился куртку потерять. И пиджак. Пиджак, конечно, маленький, но куртка! Вон, стыдоба. Куда глядел... Не трудно было догадаться, зачем он это говорил. Зачем нарочито бодро в ту минуту звучали голоса женщин, зачем эти штампы из-под натянутых улыбок. И почему Отабек, с непривычки такой красивый, можно сказать, разодетый, — заторможенно кивнул. Собрал пальцем по столу крошки. Потрогал телефон. — Ой, чаю поставлю, — опомнилась его тетка, бережно отодвинула округлившуюся Милу с пути, щелкнула кнопкой электрочайника и встала на цыпочки у шкафа — доставать чашки. Никогда ее такой не видел. Строгий учительский пучок из гладкой косы, над высоким лбом лента черного кружева. То ли атрибут ее старил, то ли из-за припухших век глаза казались чужими, делая ее похожей на сестру не в самые лучшие времена, — Юра решил, что рассматривать нехорошо, и пошел помогать. Встал бок о бок, вымыл заварник, отыскал единственную чистую ложку. — А это чье? — спросила Мила и погладила по спине. Сунула руки ему под мышки, прижалась щекой к груди. — Какой-то девочки? — Ля, малая, не смешно ни разу. И я вонючий, как хрен знает что. — Он показательно принюхался. Пахло от нее несравнимо, домом. Юра сказал, зевая: — Правда, в купе душно было, в тамбуре — накурено, пиздец. Сестра подняла на Юру «страшные» глаза и проговорила одними губами: «Иди, мы с ним». Чайник щелкнул, Юра просил пить без него — остынет же, а ему бы кипятку. Свет горел только в кухне. По памяти добрел он до ванной, стащил ветровку Ольги, ее же объемный свитер, рукава которого, к стыду, пришлось подгибать. Статью и обличием родственница Виктора походила даже не на модель, — Юра решил, не бывает моделей, приметных настолько емкой красотой. Возможно, актрисы? Он был искренне удивлен, что небожительница вроде нее не украшает собою подмостки, а ведет чью-то бухгалтерию. Яков пояснил: удаленка — это чтобы заниматься с Ильей. Все застолье Фельцман сидел рядом с Юрой. Охотно пил, обильно закусывал и при любой удобной возможности рассказывал ему истории о людях, что пришли на обед и в разной степени скорбели. То были представители самых неожиданных профессий — от остеопата до хозяина крафтовой пекарни. Юра мерял на себя один за другим невероятные образы, детали черпал из воображения. Решил: Отабек, конечно, молодец — с юриспруденцией, техникой и барной стойкой даже, и что он, Юра, не только одобряет, а и в некоторой степени завидует. К станку только не хотелось. Кончить как Виктор — не было сценария страшнее, но стоило кому-то за столом заговорить — правдивое, доказуемое, не напускное, вспоминалось каждое сказанное им слово. Юра стоял в ванной, опершись на раковину, рассматривал собственное лицо, будто чужое. Прими руку, что тебе протягивали, и продолжают — даже с того света. Возьми заслуженное свое. Чуть больше бы здорового эгоизма, ни за что не загнал бы себя под зеленый фартук — терять время полной молодой силы. Может, оно и к лучшему было — пообещать сразу нескольким людям приезжать к Лиле, в одной только собственной выгоде он не нашел бы причины. Не стал бы — ради себя. На пол из барабана стиралки выкатился ком и распался на мужское и мамино. «А это куда?» — Юра нахмурился, будто из-за размышлений о будущем успел позабыть недавнее прошлое. Теперь был даже рад, что квартира продана, и назад ничего не отыграешь. Агент выделил пару дней, чтобы съехали, и столько же прибавил — из-за печальных обстоятельств. Когда Юра вошел в кухню, дед спрашивал, не поздно ли расторгнуть договор, будто других тем не существовало. — Да ладно, — спокойно сказал Отабек, — мы тут все равно не остались бы. Уши раскраснелись от такого нужного сейчас «мы». Пряча неуместную улыбку, Юра заметался по кухне, и только поглядывал иногда, стараясь отыскать и другие признаки взаимной любви. Отабек сидел у окна и смотрел в темное небо. В ладони вспыхнул телефон, и он вернулся к нему. — Завтра на работу. В пятницу вечером перевозим вещи. Он сказал это, хоть и не адресно, а именно Юре, а тот все равно боялся сесть рядом. Понадеялся только, что говорить будет проще, когда все разойдутся по домам. — Поведу я Милу спать, — вздохнула Саша. Та не сопротивлялась, принимая предлог оставить двоих — вдвоем. Дед вызвался проводить женщин на четвертый этаж. В коридоре, пока шуршали куртками, сказал на ухо: — Не злись. — Юра кивнул безо всяких споров. Дед сказал уже громче: — Что это ты раздетый ходишь, что это… Девчата, взгляните, да это же сало! И прихватил за складку кожи на тощем боку. Юра стащил с плеч полотенце, прикрылся, сделал шаг назад. Подумал: «Ну какое тебе веселье, когда он там слушает… Слушает, что у меня семья». — Оденься, поешь, — тише заговорил дед, словно читая мысли. — В который раз уж сирота. — Перестань, — шепнула Мила и пнула Николая Владимировича в плечо. Завозилась с ботинками, дед стал помогать, приговаривая, что нужны другие, на липучках. Она расплылась в неудержимой улыбке, задержала ладонь на животе, еще совсем не видимом стороннему глазу. Опомнилась, что Саша еще здесь, спряталась в воротник толстовки. «Прошли те времена, — подумал Юра, разглядывая надпись на груди, — когда там был «Minimalism». Думать о сестре и ее особенном состоянии было и свежо, и счастливо. Удивляли перспективы стать чуть менее младшим, обнаружить в себе, если постараться, пример для этого нового человека... Все трое между собой расцеловались, даже Мила и дед, хоть и уходили вместе. — Звоните, если что, — привычно сказала Саша, уже давно обутая, и в плаще. Подобрала с пола дорожную сумку и вышла на площадку. Тишина обрушилась на Юру с поворотом ключа в замке. Нужно было вернуться к Отабеку, сдержаться, не высказать, не выплеснуть. Вымыть тихонько посуду, вскипятить для них воды. — Ты пил? — спросил Юра через плечо. Отабек кивнул. — Надо раздеться, слушай. В душ и спать. — Иди. Не жди. — Пойду, только ты в ванну сходи. — Хорошо. — Ну ок, а то… А шмотки где? Ау, ты тут? — Отабек посмотрел. — Шмотки где, говорю. — М? — Переодеться есть во что? — Пакеты? — подбородком он указал в коридор, и Юра встряхнул воду с рук и пошел искать. В квартире явно не разувались — к босым ногам постоянно прилипал песок. В коридоре было пусто. В зале — сооруженная из досок и стульев скамья, приоткрытые дверцы пустого шкафа, как и настежь — окно. Собранные Отабеком пакеты обнаружились в старой родительской спальне. Пухлые их бока пересекал уверенный почерк бывшего хозяина квартиры. Юра нашел нужный — с надписью «спортивное», снова зауважал его дотошность. Повернул к стене те несколько, поверх которых Отабек, тогда еще полный надежд, вывел первое слово любого порядочного малыша. С одеждой и полотенцем Юра вернулся на кухню. Отабек сидел в облаке дыма и телефоном в руках. Юра примостился рядом, вытащил из пальцев подмоченную сигарету. Бросил взгляд на пепел в чашке, прямо поверх лимонной дольки. — Помою, — сказал Отабек. — Сам сначала, хорошо? Он встал, забрал одежду и вышел из кухни. Не сразу, но Юра пошел за ним. Сидел на корточках у двери, слушая воду, пока силы не иссякли терпеть ноющее бедро. Через полосу толщиной в палец вытекал и свет, и пар, — можно было войти, расположиться, как в кресле, на крышке унитаза и ждать. Отабек голышом стоял под лейкой и почти не двигался, только иногда проводил рукой по волосам. Красные уши, торчащие позвонки между крепких плеч, ямочки на крестце и волосы, волосы… Хоть бери и фотографируй. — Пойдем уже, может? — не выдержал Юра. Отабек, зажмурившись, потер переносицу, покачал головой и отвернулся в угол. По ощущениям, прошел час. О фотографии Юра и не вспоминал: невозможно хотелось лечь, и уже не важно куда — хоть на залитую водой плитку. Утолочь под ванну ноги, свернуться калачиком — что угодно. — Не холодно? — спросил Юра, мелко трясясь. Отабек повернулся, удивленный, будто впервые его увидел. Юра подхватился подать полотенце, прижался к горячему, когда тот выбрался на пол. Понимал, конечно — промокнет и будет только хуже, но уже стучали зубы. — Ты не бойся, — сказал Отабек и забросил тяжелую руку на плечи. — Я в порядке. Мы знали, что такое может. — Но оно все равно надо… Мне там в соборе сказал один мужик... — Завтра расскажешь? Отабек, не спрашивал, он предупреждал. Больно сжимая запястья, убрал Юру с дороги. Юра постоял,подумал. Перекрыл воду. Попросил себя потерпеть до утра. Игра не отличалась новизной — терпеть, пока предрассветная акварель не зальет старое, запотевшее окно его спальни. Дети не могут грустить по утрам, когда приходит надежда, и настроение вместе с ней, и становится короткой память. Минувшей ночью, в квартире у Лили, которую запросто можно было спутать с музеем, Юра решил отложить свою печаль на время, до какого-нибудь утра, чтобы побыть с теми, кто утратил большее, пострадал сильнее. В случае с его мальчиком эта разница походила на пропасть. В той спальне, где обитала в последние месяцы мама, мальчик и нашелся: силуэтом с торчащими ушами на фоне монитора. Одежду, выданную Юрой, он забыл на корзине с бельем, так что на нем были прежние брюки — и все. — Чего? — спросил он. Юра дернул плечом. Глянул на матрас с квадратом голубой медицинской клеенки на нем, опустился на пол, возле кровати. — Ничего со мной не сделается, — продолжил Отабек. — Иди, поспи. Я тут папки разгребу. — Какие папки… Пошли спать. — Приду, — сказал Отабек и кликнул мышкой: в наушниках заверещал соляк. Юра поджал губы: после трех дней неуюта, горя и бессилия, после дороги, полной предощущения новой вины — сидеть на полу, в темноте, за спиной... Отабек смотрел на взволнованный эквалайзер, будто не здесь и не с ним случилось горе. Юра старался не думать, не винить, не обижаться — последнее было выше его сил. Огибая зал, он походил по комнатам, собрал окурки и мусор. По десятому кругу вскипятил воду, а чаю себе так и не заварил. Вытер со стола пепел, смял понтовую пачку и швырнул в урну. Сел, почти рухнул на стул, поставил окоченевшие ступни одну на другую, уронил в ладони лицо. Содрогнулся пару раз, как если бы человека могло тошнить слезами, но затих, переждал. — Уберу! — в полный голос объявил он, остановившись на пороге зала. — Мы тут спали. Значит, тут и ляжем. Двигался быстро. Брал в руки по два стула, гремел ими в проходе, и не опасаясь соседей, весомо опускал на пол. Те, что были полегче — чуть не отскакивали от паркета. Те, что не узнавал, выставлял в коридор. Даже опечалился, когда они закончились, и осталась только доска, покрытая белой скатертью и сосновыми иголками. Ее он очень хотел сразу выбросить, но занес в корзину — обнаружил и там что-то хлопковое, в цветочек. — А, бля… Будто не стирали никогда! Выйдя из ванной, Юра гремел уже и дверями. Так называемая музыка, доносящаяся из комнаты, объединяла в себе и треск, и вой. Смог бы теперь разобрать слова, но исполнитель хрипел раненым медведем. Юра остановился, посмотрел меломану в затылок, широко шагая, вернулся в зал, где все еще лежала доска — ничего ей не делалось. В отместку Юра выволок ее за пределы квартиры. На площадке пристроил к стене — не помогло. Подумал: нельзя импульсивничать. Не послушал себя. Вернувшись, прокричал прямо с порога: — А вынесу-ка я мусор! Раздобыл пакет, собрал в него всю мамину одежду, что удалось найти в ванной. Сгреб с полок женское, чем она, по сути, давно не пользовалась. Ляпнул дверью. Связал между собой мешки — не забыл и те, что собирал Отабек. Только в лифте смог перевести дух, понять: его руками вот-вот свершится противоправное, и он может не простить, — кто его, такого, теперь поймет. На улице полуголого Юру пробрало до костей, и понимание совершаемой ошибки только окрепло, но как уже было вернуться? Он ободрал плечи, грудь и подбородок, пока нес доску к ящикам, ладони — когда пытался переломить ее пополам, хоть и понимал, что в жизни не смог бы. Поставил ненавистную к ограждению и пнул ботинком. Получилось никчемно. Пнул сильнее, прямо ударил, — та даже не качнулась. Юра выпрямился. Постоял, подышал ночным туманом, раздувая ноздри. Доска белела под фонарем, отчаянно привлекая внимание. Юра схватил ее и понес в соседний двор. То на весу, то протягивая за собой и пятясь, и она скребла асфальт, будто собиралась перебудить пол-Москвы. Временами он останавливался, укладывая ее на плечо, как в медленном танце. Растопыривал пальцы, давая мозолям остыть. Там, у мусорок, и оставил — раньше Отабек мог бы проехать мимо, но теперь было не на чем. Остановка находилась в другой стороне. — Ну все, я дома, — сказал Юра, войдя в квартиру. Стащил ботинки — разбросал. Шел, и где проходил — повсюду загорался свет. Диван в зале так и остался сложенным, — как они вдвоем поместятся, его не волновало. Он не имел намерения что-то делать сверх того, что уже успел. Только нажал на выключатель в маминой спальне, вытер ступни о ковер, подошел к столу и, в качестве финального аккорда, сдернул с Отабека наушники. — Сказал же, приду, — проговорил тот, разглядывая раскрасневшееся лицо и торс. — Где был? — В детородном органе. — Вот как, — Отабек развернулся на стуле. Расставил колени и откинулся на спинку, как отдыхающий на шезлонг. — Чего психуешь? — Я те дам щас, — сказал Юра. — Да? Ну давай. — Реально въебу. Отабек вскинул брови в псевдо-удивлении, процедил сквозь ухмылку: — Чего тогда стоишь? — Охуел вообще? — В который раз я это слышу, — протянул Отабек. Проехался в кресле, задел коленом Юрино бедро. — Со дня знакомства, Юрочка, а… А ты когда-нибудь дрался вообще? — Это ты кому, ушлепок?! — Ну-ну, — Отабек показал зубы. — Юрочка немного из мира фантазий. Юрочка у нас никогда... Юрочка бы — никогда. Отабеку. Давно любимому, родному, только что потерявшему мать — никогда, но кулак сам собой просвистел мимо внимания и уперся в челюсть. Вторую свою ладонь Юра заметил у Отабека на плече, когда от напряжения побелели пальцы. Отабек расплылся в улыбке и полез языком проверять треснувшую губу. — Такое, ага. — Ах ты, сука! — вскипел Юра, стал тащить его, чтобы тот встал, и был с ним на равных, но у Отабека были другие планы. Он покачивался в кресле, будто налившаяся бурой кровью губа его не беспокоила вовсе. Юра пнул коленом стул. Отабек пошатнулся, влажные волосы шлепнули по лбу, и он расхохотался. Он смеялся во все горло, пока Юра бил, не разбирая, чем, а главное — куда бьет, и выдыхал озлобленное: «Сука, сука...», — при каждом новом ударе. Отабек не выдержал, вскочил на ноги. Юра увидел, что он держится за глаз. Отабек бросился на него. — Смотри, что делается, — проговорил он с нарастающей силой. — Не жалеешь? — Чего? — Чего… Кого! — Это ты у нас! Всех подряд! — Да? — Да! Где не просят! Держась друг за друга, они прошагали наискосок скромных размеров комнату, Юра столкнулся лопатками со стеной, хотел укусить плечо, но Отабек схватил его за волосы. — Все, Плисецкий, — прохрипел он, — я понял, ты решил меня проучить. Отпиздить, чтоб мама родная не узнала. — Пошел ты, — вскрикнул Юра. — Я на это не поведусь! — Так уже повелся, разве нет? И прыгаешь ты, кстати, лучше чем бьешь. Слабо бьешь. — Ха! Ха-ха! — прокричал Юра, скалясь, как гиена. — Видел бы ты свою рожу, дурачок! — Посмотрю, — сказал Отабек. — Как покрывала поснимаю. — И на эту хуйню не поведусь! Нечего себя жалеть. Не-е, ты даже не жалеешь, ты, сука, самый виноватый. А батюшка тот, или кто он там, сказал, что оплакать нужно. — И ты своего оплакал? — Своего, ага… Времени не было! С тобой бы, сука, разъебаться. — Ну прости, сколько ж тебе забот. — Не пизди! Пиздишь до хуя. Говорю, оплакать нужно. Но не долго чтоб. Им там неспокойно, если долго. — Как в это можно верить... — В бога? — ...ты же современный человек. — Я верю, — сказал Юра в сторону, — что есть что-то, не во всякую канитель с иконами, конечно… В другое. — Например? — В какую-то справедливость, в какую-то, типа, общую силу. И любой может… Хули ржешь?! — Продолжай, очень интересно. — Пошел ты, — Юра опустил руки вдоль туловища. Отабек переместился поближе, широко расставил ноги, с обеих сторон от Юриной головы уперся локтями в стену. — У него не нашлось несчастной недели, — сказал Отабек. — Шести дней. Всю работу сделали бы другие, от него требовалось только подождать. Всего шесть дней, Юра! Какая нахрен справедливость? Юра посмотрел вниз, на смуглый, маслянистый живот. Что отвечать в таких случаях — ему было неведомо. — Нет, я без претензий, — сказал Отабек без сарказма. — Просто лично я в это не верю. Чудес не бывает, бывают вовремя принятые решения. Или не... — Я ж говорю, — шепнул Юра, — самый виноватый. — Нет, все в порядке. Что мне сделается? Буду жить. — Бля, ну хватит! Может, им там будет лучше? Ты не думал? Там она не одна. — Что за... Никому уже не будет лучше, Юра. Я опять ничего не успел, опять все просрано. — О-ё, — удивился, не слушая, Юра, — а если Никифоров обхуесосит меня перед мамкой? Испугается женщина, подумает, на кого сына оставила. — Ты заговариваешь мне зубы? — Нет, — Юра обнял его за пояс, положил подбородок на плечо. — Или да? Я просто хочу, чтобы ты пошел до конца, а ты залип. — То же самое я говорил и тебе, а теперь не знаю, зачем все это. Кому оно вообще нужно. — А ну-ка, молодой человек! — произнес он звонко, оторвался, выровнял спину. — Решил испытать мое терпение? Оно не безгранично, к слову. Ну-у, в самом деле, как Джульетта в фамильном склепе. Этак и до пролежней недалеко. — Похоже. — Вот почему он, не знаешь? — А хрен его… Никогда не уважал это, думал — трусость, но сегодня именно его понять могу. Намного лучше, чем два дня назад. — А я — нет! Потому что когда реально замаячило, даже если сам хотел, ты же, сука, готов землю жрать, только бы выбраться. Бекки, я те клянусь, сразу хочется жить, да так, чтоб до старости и очень продуктивно. Сразу понимаешь, нахуя — что. — «Нахуя — что», — Отабек улыбнулся. — Феноменальное, Отабек, твое долбаебство! — Ага. — Не, не так. Не по имени. Он называл тебя — «казах». Да, так и говорил — «казах». Бля-а, во придурок! Белая кость, голубая кровь. — Будешь разговаривать его голосом теперь? Я на такое не подписывался. — Неа, — сказал Юра. — Буду теперь младший Лилин сын. Это так Яша сказал. — А кем буду я? — Кем захочешь. И с кем захочешь. — А если я ничего не хочу? «Пиздец, — подумал Юра, — а меня уже не надо, значит». — Пельменей! — провозгласил он и потащил его за руку. Вместе они прошли комнату и коридор — как два борца после спарринга, в одних только штанах. Нашли в холодильнике замороженную пачку, Юра обернул ее в салфетку и выдал поверженному. Подумал, но не озвучил, что нужно бы в больницу. Украдкой под столом потер «рабочий» кулак... Ощутил легкую неловкость, правда, мальчишечья гордость быстро затмила ее. Подозревая, что те уже от холода онемели, взял смуглые ладони в свои, придвинулся так близко, что запросто мог бы лизнуть разбитую губу. Выдохнул восхищенное: «Расхуя-а-арил!». Веко заплывало, будто на Отабека вылили чернил, а он молчал и улыбался. Влажными, ледяными пальцами выписывал вдоль шеи линии, пока не добрался до ушей. Юра сладко жмурился и готов был урчать, но тот сказал: — Завтра в конторе ждут. И так уже… Щелкнул выключателем. По всей квартире, где проходил, опустошенная меблировка смывалась чернотой. А Юра сидел и ждал на диване под настенным бра, в маленьком пятне света — единственном на весь его мир. Отабек вошел с прежним безразличием на лице, будто не было душевных гляделок на кухне, почти — объятий, без пяти минут — признаний. Сел на корточки возле стопки книг, стал перебирать. Как легко было оправдывать это страшным днем, да хоть месяцем или годом, — терпеть никак не выходило. «Может умереть что-то еще, — с ужасом думал Юра, слушая тихий шелест страниц. — Любовь. Так умирает любовь, если держится на привычке, потому что раньше были друг другу нужны». Он подхватился на ноги, сел к нему. Книжки в руках Отабека для него ничего не значили. — Она тебе читала? — спросил он, чувствуя себя сапером, не иначе. — Не бойся, — сказал Отабек. — Иди, я подлягу. — Я с дороги и устал! — Иди. — Это тоже был лютый пиздец, я же на похоронах никогда не был, а тут Витька… — Ага, ложись. Я позже. Юра шумно засопел. — Так вот, тот мужик в соборе, хороший мужик. Он меня до кладбища довез! Они хотели меня отфутболить, а он довез. И говорил годное: надо именно поплакать. А я не хотел — при нем. И вообще думал, потом это все. Обязательно, но потом. А сейчас уже не могу, и ты не сможешь, — Юра икнул, Отабек посмотрел на него здоровым глазом, и даже немного приоткрыл другой. — Ты говорил, что тебе завтра на работу, но еще надо к врачу, мне кажется, лицо у тебя такое… После братика такого не было. Ты пойми, я не горжусь. Но надо что-то делать. Знаешь что я про себя понял? — он дождался, когда Отабек покачает головой, и только тогда озвучил: — Я не могу смотреть, как что-то происходит, мне обязательно надо влезть. Как-то засветиться. — Есть такое. — А тебе надо со стороны, да? Ты сначала думаешь, я так понял. Это очень круто, хотел бы и я так уметь. — Думать? Иногда бесполезно думать. — Это ничего. Это значит, что мы друг другу очень подходим. «Не унижайся», — подумал Юра. Запястьем вытер нос. — Ты там спал вообще? — спросил Отабек. — Глаза такие... Тебе просто надо лечь. — А тебе пойти нахуй со своими книжками! Думаешь, я не понимаю? Я все понимаю! У меня вообще мамки не было, я только и помню, что пахло вкусно в шкафу, пока висела ее шуба. Я любил там сидеть. А потом он всю ее шмотку загнал кому-то, и все. Я эту курицу, короче, не помню. Ни книг, ни сказок, нихуя. Зато отлично, как боялся ее возвращения. Знаешь почему? — Он говорил, что убьет ее. — О, мы запомнили. — Я должен почувствовать вину? — Ты как Яша — вопросом на вопрос. Ты должен плакать, Отабек, потому что без этого нельзя. Так сказал тот мужик. — Честно, Юр, тебе надо поспать. Не до этого. — Не до меня просто, — Юра скривил рот. — Окей, ну так возьми и уложи. Уложишь, и я перестану давить на жалость своими родаками, потому что, бля, если по правде, я про них не особо вспоминаю. Да почти никогда! — А вот это зря. — Может, и зря. Похуй мне. Кто они такие, чтоб про них вспоминать: проститутка валютная и престарелый педик. — Педофил. Который до сих пор не ответил за то, что сделал. А Марина Николаевна тебя любит. — Ой, как я ебал такую любовь. Зато вот это… Юра взял книгу в затертой картонной обложке, потряс ею в воздухе и выронил с особой небрежностью. Книга распалась на куски. Внутри нее жил нотный стан — несколько борозд незамысловатых мелодий с легкомысленными названиями. — Что это, блять? «Новогодний маскарад», «Где ты, Лёка?» — что это? Про что еще я не знаю? — Лучше бы ты заночевал у своего Яши, — сказал Отабек. — А ты б тут похоронился под этим старьем, или что? — Идем, ляжешь, — Отабек собрал обрывки с пометками на полях, нехотя поднялся. — Свет выключу. И скоро сам, просто надо немного одному. — Конечно. Одному. И мне одному. — Как старый дед, Юра. — Ты просто не слушаешь, что тебе говорят. — Юра, при всем уважении, разговоры разговаривать… Он поморщился, подергал подбородком из стороны в сторону. Обвалился, как полупустой мешок, сложил ладони горстью. Юра обошел его и сам погасил свет. — Усну, и тогда пиздуй на все четыре стороны. Видно не было, но он услышал кивок. Прошептал: «Ну пожалуйста. Ненадолго». Отабек лег набок, подвинулся для него. Юра наклонился посмотреть, потрогал припухшее веко. Глаза быстро привыкли к темноте и уже различали каждый миллиметр красоты. Сам не понимал, что имеет в виду, но спросил: — Чувствуешь? — Норм, — сказал Отабек. — Ну, ты будешь спать? — Буду, — сказал Юра, опустился ниже, прижался щекой к щеке. Потрогал губами. — Юр. — Счас пойдешь, не ссы, — прошипел он. Не постеснялся теперь погладить грудь, переместить руку ниже, ощутить как под пальцами от дыхания ходит живот. Забраться пальцами под пояс, потрогать волосы и там. — Так, — сказал Отабек в самое ухо, Юру передернуло. — Счас пойдешь. — Все, — Отабек оторвал от дивана голову и плечи. — Все, мне не до игрищ. «Иди тогда нахуй, — подумал Юра. — «Одному...». Одному, так одному. Живи один, блядь, и…» Перемахнул ногой через него, уселся сверху, обхватил запястье. Второе не успел — второй рукой Отабек уже пребольно сжимал ему челюсть, но это не помешало Юре говорить. — Если тебе так хуево, почему не… Тот мужик сказал, что надо, только недолго, а ты упоролся вообще. — На себя посмотри. Знаешь, где я все это видел? — Знаю, дурачок, — Юра упал на него всем телом, для верности, подергался, словно хотел утрамбовать. Ответно схватил за лицо, догадываясь, даже надеясь, что больно будет уж наверняка. — Ты нашел варик, продал хату, а она все равно умерла! — Ты больной? — А ты сам больной, — проговорил Юра почти в рот и тут же поцеловал. — Продать хату ради, может, нескольких месяцев, а уже было видно, что она — все. Даже не узнавала!.. — Я тебя… Я… — прохрипел Отабек. — Задавлю. — ...родная мама, как ты сам говоришь, не узнавала. Прикинуть только. — Дай, я пойду. — Поздно, — сказал Юра. Засучил ногами, переползая ниже, дотянулся пальцами до ширинки и нащупал пуговицу. — Юра. — М? — Юра, господи, ты совсем? — Наверно, — сказал он, тяжело дыша из-за беспрестанной возни. — Правда, прости. Я как подумаю: смотреть маму, бегать на работу, ночью в бумажках сидеть. А тут еще я, дибилушка, на твою голову. Но кто-то тебя за язык тянул, кто-то заставлял? На самолетах до Питера, в ванны заглядывать, в больнице дежурить… Ты все это сам! Тебе хотелось именно меня, и именно я тебя никуда не пущу. — А куда я собирался? — Вот и объясни, — сказал Юра, справившись с ширинкой. Стал аккуратно трогать пальцами, что было под нею мягкого. — А то у меня чувство, будто я навязался. — Сейчас, — сказал Отабек. Задрал подбородок, уворачиваясь от поцелуев. — Да-да, побыть одному. Разобрать папки-хуяпки, перетерпеть. — Пока нельзя по другому. Ничего не закончилось. — С ней — закончилось! — Блядь. — Извини, — сказал Юра ему в шею. — Но я ничего не придумываю, она тебя не узнавала, она просила включить какую-то хуйню, которую сто лет по телеку не показывают, она весила… Петька больше весит! Все было видно. Я все видел, и Саша видела, а ты сочинил, что всемогущий. — Про тебя помнила. И спрашивала. — Что именно? — Юра на секунду замер. — Где ты. — О, видишь, без году неделя — помнит, а зато сына — хер. Отабек молчал. Юра прислушался, присмотрелся к лицу — он не плакал, не собирался этого делать. — Ну и не надо, — сказал Юра, выворачивая для удобства запястье, — не хочешь, как питерский мужик сказал, не будем. Потрахаемся лучше, вот именно сейчас в самый раз. И дальше по своим делам. Я — спать, я устал и с дороги. А ты будешь ноточки свои раскладывать. Пока Отабек лежал как каменный, очевидно, не собираясь ни в чем участвовать, Юра все дергал и дергал рукой, дышал ему в волосы, целовал их. Кусал губы, пробовал, как и собирался, языком запекшуюся кровь. Снова дергал рукой, пока сам не забыл, зачем они сегодня собрались под этой крышей, пока ручной его труд не принес свои плоды. Отабек все еще смотрел в сторону, но уже двигался навстречу. Юра отметил добрый знак и в ладони. Спустился ниже, по дороге искусал его, исцарапал, будто главной целью было нанести увечий как можно больше, вырвать с корнем гордыню, заставить его что-то решать сию минуту, не откладывая. Юра добрался до брюк, стащил, сколько нужно было для секса. Слез, опасаясь, что Отабек сбежит, моментально выскочил из домашних своих. Плюнул в ладонь и завел ее за спину. Обозначил эту ночь про себя «Вечером унижений», сменил название на «Ночь унижений и боли», впопыхах пытаясь подготовиться. Сам себе пожаловался на мигрень. — Счас все будет, — сказал тоже не Отабеку. Наклонился, лизнул головку, потом вторую ладонь, и быстро задвигал ею. Голос Отабека слышал, а вот различать слова уже не мог. Встал на коленях над ним, пристроил к отверстию член, представил, как надо расслабиться. Отабек посмотрел, как показалось, с жалостью. Юра плюнул в ладонь, смочил головку еще раз, провел рукой по члену, наклонился и за бездействие укусил Отабека в плечо. Отабек опять что-то говорил. «Хорош уже», — подумал Юра, прервав дробное дыхание, сказал: — Надо. В первый раз так больно не было. В первый раз он был растаявшим маслом, нежным суфле. Сегодня же дух, как перетянутая струна, мог рвануть в любую минуту. Такими собранными становятся, понимая что следующий шаг может стать последним. Отабек вспотел под ним, а Юру трясло, на самом деле уже не первый час, но он не допускал и мысли, что впереди — градусник подмышкой и Мила с бульоном. Что снова будто ребенок, в больничный лист впишут банальную аббревиатуру, а Отабеку переезжать одному. Поможет, конечно, Валера, а Леся придет навестить «малыша». И вместе с апельсинами притащит июльскую афишу. Юра не возьмет, зато Мила — охотно. И слушать будет с интересом, как у этой женщины и ее сына родилась полная семья, и какая разница, что когда-то считала правильным, а что — невозможным. Случается в жизни выбирать то, что от других осталось. Находить в трагедии отдушину, в экстремизме — милосердие. Ранить самого близкого, без малого насмерть. Самому же зализывать раны. Опекать и любить, пока не уснет, чтобы позже, среди руин прошлого, отыскать подобие одеяла и укрыть ему ноги. Уткнуться в колени лбом, шептать, пока не слышит: «Прости». И гордиться неосязаемым. Тем, что никогда не станут обсуждать. Они занимались любовью, как два солдата, роющих траншею. Даже дышали в строгом порядке — вдыхает один, выдыхает другой. Случился момент, когда Юре показалось: это может быть даже приятным. Расслабился, наконец, — будто бросил поводья, но Отабек взял его за пояс и стал двигаться. Резко, бездушно, для одного только себя. Когда Юра бил его — он молчал, а теперь звучал, будто его избивают. Когда все закончилось, закрылся рукой. Тонкой полоской, голубоватым отблеском кожи, запястьем вверх. Юра не мог насмотреться. И не жалел: какой старатель вспомнит о тяготах пути, когда лоток полон золота? Все-таки Отабек был человеком — таким же, как и он сам. Разбитые его губы дрожали. По щекам и шее бежали слезы.
Примечания:
Урррр-уррр, у текста есть бета. Лиса, спасибо тебе ♥️
(Варнинг) существует храбрящийся альбом с дополнительными текстами
https://ficbook.net/collections/15605894 Это он.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.

© 2009-2020 Книга Фанфиков
support@ficbook.net
Способы оплаты