Не съем, так понадкусываю

— Вам правда это нравится? — голос у Николая недоверчивый — не подозрительный, скорее как у неуверенного попрошайки, которого одарили целым кошелем монет вместо копеечки. Яков изучил картину внимательно: приятный полумрак, накрытый стол, белую скатерть, белую рубашку Николая, его приоткрытые губы, поблескивающие от жира. Протянул ему вилку с кусочком мяса — и Николай, наученный уже, снял кусочек аккуратно, напоминая одновременно вежливого кота и нервную птицу. Яков смотрел, пока Николай жевал, пока облизывался, и когда приоткрыл рот опять — ловко поднес ему теперь уже грибочек, с приятным сочным звуком хрустнувший у Николая на зубах, и резюмировал свои наблюдения окончательным выводом. — Это, Николай Васильевич, одно из тех интимных переживаний, которые мне позволено с вами разделить, как мне может не нравиться? Неверно выбранные слова, Яков сразу понял — по блеснувшему взгляду, по поджатым губам юного помощника. — Мне жаль, что я не способен… — Тише, Коленька, я вас прошу, вы лучше жуйте, чем извиняйтесь, — Яков Петрович еще один кусочек поспешно отправил в угрюмо изогнувшийся розовый рот. Еще в самом начале их нежных встреч Николай неловко, но твердо дал понять, что никаких плотских увеселений с ним Яков Петрович не обрящет, поскольку плотское Николай находит в лучшем случае неинтересным, в худшем — отвратительным; и хотя Яков Петрович согласился незамедлительно и недовольства не показывал, Николай порой все же подергивался со свойственной ему тревогой, беспокоился за душевного друга: не заскучает ли, не тяготится ли близостью духовной без близости физической? А до чего хорошенький, когда молчит и кушает, смотреть бы и смотреть. Яков Петрович аккуратно салфеткой промокнул ему губы, взял в пальцы огурчик и поднес, предлагая откусить. Николай взялся за середину зубами, деликатно стараясь не задеть пальцы Гуро; взгляд метнулся Якову Петровичу в глаза, потом опустился — почти стыдливо. Хрустнул огурчик, губы сомкнулись, обласкав кончики пальцев. Яков Петрович приятно дрогнул. — Я вам так скажу, голубчик: соитие — далеко не самая интимная вещь, которую могут разделить два любовника, — сказал он мягко, пригладив костяшками пальцев щеку Николая. — Вы так говорите, чтобы меня утешить. — Я так говорю, потому что мне много лет, — от Якова Петровича не укрылись капризные нотки в голосе Николая, и он только рад был продолжить, потакая Николаю в его желании утешения и внимания; и тон Яков выдержал строгий, как бы говоря ему: мальчик, вы со мной еще поспорьте. — И я многое повидал, и многое попробовал, и мне есть с чем сравнить. — Например? Кокетливый, как ночная бабочка, ну что за прелесть! Яков Петрович сдержал улыбку, отправил в раскрытый рот остаток огурчика, обтер салфеткой пальцы и взял бокал. Пить из такого положения Николай еще не приучился, но помешать Якову Петровичу не пытался, послушно делал маленькие глоточки, не поднимая рук. — Положим, соитие — это приятно и интимно, не с каждым человеком можно предаться любовной страсти, — голос Якова Петровича журчал ручейком, стелился бархатом. — Однако страсть преходяща, любовники сливаются друг с другом, когда их число перевалит за десяток. С другой стороны, провести с человеком ночь в одной постели? Спать рядом, доверившись, не боясь не проснуться, или проснуться в одиночестве и без кошелька? Сплетаться руками и ногами, дышать чужим запахом, подстраиваться под ритм дыхания, под биение сердца? Николай загляделся зачарованно, заслушался, даже не заметил, что из уголка губ подтекает — Яков Петрович быстро вытер, пока не капнуло на ворот рубашки. Перебрал разложенное на столе, выбрал краюху хлеба, отломил краешек и макнул в оставшийся от мяса жир. Снова поднес в пальцах к губам. — Что насчет того, чтобы читать любовнику любимые стихи, те самые, которые отдают в душе глубочайшим резонансом? — Николай улыбнулся: Яков не зря обратился к этому примеру, ведь чтение стихов было из тех занятий, которыми они коротали совместные вечера. — Что насчет того, чтобы сопровождать любовника в ванную? Видеть его нагим и уязвимым, поливать его тело водой, мыть его волосы? Николай порозовел пятнышками на округлившихся щеках — это Яков полагал своей заслугой, с тех пор, как ужины, на которых он кормил Николая, как ребенка или животное, из собственных рук, стали для них привычной рутиной, Николай хоть слабо, но прибавил в весе. Пусть даже шесть дней в неделю он считал за обед бутылку хорошего вина, на седьмой Яков Петрович компенсировал это, скармливая минимум три блюда и десерт, и это, вероятно, было той единственной причиной, по какой Яким еще не попытался закатать рукава и по-мужицки надежно накостылять Гуро за учиняемые над барином непотребства. Ах да, десерт. Самое время. — Делить с человеком трапезу невероятно интимно, — продолжил Яков, отодвигая опустевшие тарелки с сытными кушаньями и придвигая сладкие пирожные. — Интимно — кормить его с рук, как любезно позволяете мне вы. Интимно видеть радость, с которой любовник принимает пищу. Еще интимнее… Николай раскусил трубочку с заварным кремом, измазался белым на щеке и подбородке. Яков позволил себе полюбоваться, представляя, как мог бы вымазать таким же белым кремом все бледное тело Николая, а потом слизать — остановился на том, что снял крем с лица Николая пальцами и тщательно их обсосал. Менее стойкий юноша мог бы испытать определенное томление от такой картины, но Яков успел убедиться, что Николай не ханжа, но вправду не заинтересован, и не имел намерения давить. Это не значит, что он не собирался поддразнивать. — ...еще интимнее, мой дорогой, когда любовник сам становится главным кушаньем, — Николай вздохнул, очевидно не желая слушать про плотские фантазии Якова Петровича, но Яков Петрович продолжил, будто и не заметил. — Согласитесь, что мало что по интимности можно сравнить с поглощением… в самом прямом смысле. — Вы знаете, многих это смущает, тревожит, вызывает естественное отвращение. У людей вообще вызывают отвращение самые невинные вещи, если подумать, к примеру, некоторые любовные акты, о которых вы не знаете, и к лучшему, к лучшему... Но если переступить границы, поставленные ханжеской моралью, если спросить себя — а чем это так уж плохо, если всё по любви? Тогда на многие вещи можно взглянуть иначе. Увидеть красоту в безобразном, нежность в пугающем... Николаю требовалось время, чтобы понять. Он глядел растерянно, недоверчиво, глупый маленький галчонок; Яков воспользовался моментом, положил ему в рот клубнику, на язык с еще не растаявшим кремом. Сочетание должно было быть восхитительным, жаль, не проверить поцелуем. — Не от отчаяния, не от голода, не в состоянии крайнего умственного помешательства, а по обоюдному желанию предложить любовнику часть себя — или принять часть любовника в драгоценный дар. Представьте, Николай Васильевич, — он понизил голос до шепота, заставив Николая податься вперед, чтобы лучше слышать. — Буквально стать единым целым со своим любимым, узнать, каков он на вкус — не только его семя или слюна, но сама плоть, само, можно сказать, естество... — Яков Петрович отрезал кусочек торта, маленькой ложечкой снял сахарную розочку. — Что скажете? Я бы предпочел начать с самых худосочных, жилистых мест, и добираться до жирного и сладкого постепенно, растягивая удовольствие и выказывая любовнику всяческую благодарность за такой щедрый подарок. Что до способа подачи... Есть своя притягательность в том, чтобы страстно обглодать кости, не ограничивая себя скатертями и столовыми приборами, но это как-то низко. Для моих любимых — только лучшее и самое красивое. Разложить изящно, белое на белом... Поставить свечи и цветы... Отмерев, Николай отдернулся, вспыхнул, замотал возмущенно головой — как еще дышать-то продолжал, бедняжка. — Яков П-петрович! Это же мерзость, прекратите! — Ведь вы же причащаетесь в церкви, Николай Васильевич? Чем мои мечты хуже? — Якову было сложно сдержать и смех, и сладкую истому, распалившую его за время короткой, но жаркой речи. Зато как споро Николай забыл о своих тревогах! — Ну, не сердитесь, скушайте розочку… вот так, жуйте, голубчик, и не сверкайте глазами… Видите, не только мечты о том, чтоб вас познать в библейском смысле, мне никогда не воплотить, но я не жалуюсь… Яков улыбнулся, тепло, до морщинок в уголках глаз, и заговорщицки, бесстыже подмигнул: — Кроме того, после наших с вами встреч я тщательно ублажаю себя, вспоминая сладкие гримасы вашего хорошенького лица.