Искушение Сент-Этьена

      Итак, пасмурным осенним вечером в приемную ко мне постучался мальчишка-посыльный с письмом. Я вознаградил мальчугана шиллингом и, вернувшись к себе в кабинет, развернул письмо — точнее, записку, на обратной стороне которой стояли мое имя и адрес. Записка состояла всего из нескольких слов.       Финч, мой старый друг! Я в тяжелых обстоятельствах и нуждаюсь в помощи. Если можешь, прошу тебя прийти как можно скорее по адресу, указанному ниже. Никому не говори, куда идешь.

Антуан Сент-Этьен

      Далее находился адрес меблированных комнат в Ист-Энде.       Пациентов я в тот день больше не ждал, так что решил встретиться со старым другом незамедлительно. Жене сказал, что хочу навестить выздоравливающего пациента, запер приемную, вышел на улицу и, подозвав кэб, приказал кэбмену доставить меня туда, где остановился Сент-Этьен.       Это оказалась третьеразрядная гостиница, более походившая на притон, из тех, в которых находят себе кров разного рода сомнительные личности. «Должно быть, — сказал я себе, — «тяжелые обстоятельства» моего друга связаны с безденежьем — иначе он ни за что не поселился бы в такой грязной дыре». Хозяйка, некая миссис Барнстебл — женщина средних лет, на редкость вульгарная, да к тому же, судя по ее багровой физиономии, поклонница горячительных напитков — проводила меня к номеру Сент-Этьена. По дороге она ворчала на все подряд, пересыпая свою речь словечками, от которых покраснели бы и матросы. В ответ на мой стук Сент-Этьен открыл дверь и впустил меня внутрь.       Я был поражен тем, как изменился мой друг. Преждевременно постаревший, с обильной сединой в темных волосах, с черными кругами вокруг болезненно запавших глаз, он выглядел измученным или серьезно больным; нездоровая худоба также намекала то ли на болезнь, то ли на недостаток питания. Едва я вошел, в ноздри мне ударил запах, который ни с чем не спутаешь — сладковатый аромат опиума; этот запах, вместе с болезненным видом старого друга, навел меня на мысль, что в Китае он пристрастился к этому наркотику, и что, быть может, этим и объясняется его загадочное «исчезновение» около года назад.       Мы обменялись неловкими приветствиями; затем Сент-Этьен пригласил меня сесть, достал набитую опиумом трубку, сделал затяжку и, выпустив клуб пахучего дыма, принялся рассказывать мне крайне странную историю.       — В последней своей экспедиции в Австралию, — так начал он, — я исследовал легенды и мифы одного племени, живущего уединенно в отдаленной части материка. Из уст в уста на протяжение, должно быть, уже десятков или сотен поколений передавалось у этих дикарей необычное предание. Якобы однажды с небес на землю пролился огненный дождь, и вместе с этим дождем явился некий «Чуждый Бог» — так они его называли. Одно из местных племен, в предании называемое «проклятым племенем», начало поклоняться этому божеству, принося ему в жертву юношей и девушек. Был созван великий совет старейшин — вождей и мудрецов, возглавляющих все племена в округе; и на совете было решено, что и «проклятых», и их чудовищного «бога» следует стереть с лица земли. Вслед за этим началась большая война: воины из множества племен атаковали «проклятое племя», уничтожили и их самих, и их «бога», а останки его сожгли. После этой экспедиции я некоторое время оставался в Аркхеме, изучал обширную коллекцию мистической и оккультной литературы, хранящуюся в библиотеке Мискатоникского университета. И что же ты думаешь? В печально известном «Некрономиконе», принадлежащем перу безумного араба Абдула Альхазреда, я нашел краткие и отрывочные упоминания о «Чуждом Боге», свергнувшемся с небес в «потоках огненного дождя», и о некоем «проклятом культе», который служил этому богу и приносил ему в жертву крестьян. Разница лишь в том, что сочинение Аль-Хазреда относило все эти события к древнему Китаю. Однако и сами события, и даже характерные выражения были удивительно схожи с тем, что рассказывали мне австралийские аборигены, и я заподозрил, что между этими двумя легендами существует связь.       В «Некрономиконе» имелись отсылки к некоему утраченному манускрипту, полному запретных знаний, якобы составленному теми самыми поклонниками «Чуждого Бога», пожиравшими человеческую плоть. Манускрипт этот именовался «К’тхан К’шалотх Ссайанг». Помимо этого, упоминалось там загадочное имя «Р’йилотх К’тхан Шуггарат», а также называлось точное место действия: равнина Ленг на северо-востоке Китая, поселения Жэнью и Квейлоу. Я изучил множество карт Китая, как древних, так и современных, однако не нашел там ни этой равнины, ни поселений с такими названиями. Однако, упомянув об этом в переписке с одним из своих китайских контактов, человеком по имени Вэнь Чань, я с удивлением прочел в ответном письме, что и этот район, и деревня, прежде носившая название Квейлоу, ему знакомы.       Здесь Сент-Этьен, сделав паузу в своем повествовании, извлек из-под стола бутылку бренди, щедро плеснул горячительного мне и себе и выпил свою порцию одним глотком. Я с тревогой подумал, что, похоже, в дополнение к опиуму он пристрастился и к спиртному. Я отпил немного бренди, а Сент-Этьен, прочистив горло, продолжил свой рассказ.       — За много лет до того Вэнь Чань занимался контрабандой опиума с Ближнего Востока. Во время одного из своих путешествий он попал в снежную бурю, сбился с дороги и несколько дней блуждал в степи, пока его, истощенного и почти замерзшего, не подобрали жители отрезанной от мира деревушки, расположенной в уединенной долине. Люди эти, по его словам, отличались большими странностями, однако человечины не ели. У них контрабандист оставался, пока не оправился и не смог продолжить свой путь; и в эти дни стал свидетелем похорон древнего старца по имени Линь Чоу, называемого также «Мудрецом». Местные жители почитали его, как святого. Рассказывали, что он прожил на свете не менее двух тысячелетий, что появился в этих местах неизвестно откуда и принес с собой свиток, хранящий священные тайны бытия. Вэнь Чань заверил, что сможет сопроводить меня в эту деревню — и я начал готовить новую экспедицию в надежде найти этот свиток и узнать его тайны.       Тут снаружи, из коридора, донесся до нас топот и громкий стук: кто-то ломился в соседний номер. Грохот повторился, и вместе с ним раздался пьяный крик:       — Герберт, сукин ты сын, открывай! Никак забыл, что должен мне фунт? Так и знай, не уйду, пока не получу свои деньги!       Молчание было ему ответом. Пьяный ист-эндец еще несколько минут орал и колотил в дверь, но наконец побрел прочь, бормоча себе под нос проклятия и обещания непременно вернуться и взыскать долг. Непрошенная интерлюдия была окончена, и мой старый товарищ продолжал:       — Равниной Ленг, как выяснилось, именовалась в древности пустынная, почти необитаемая территория: в эпоху Западного Чжоу она образовывала крайнюю северо-восточную оконечность княжества Бенгву. Путешествие через эти пустынные земли оказалось пугающим и опасным. На привалах мы жгли костры ночи напролет, отгоняя диких зверей — странных, невиданных зверей, о происхождении коих не хотелось даже задумываться; они бродили вокруг наших стоянок, оставляя ни на что не похожие следы, испуская вой и пронзительные крики, от которых кровь стыла в жилах. Когда же мы отваживались заснуть, сон наш омрачали кошмары самого фантасмагорического содержания, но на удивление яркие и живые. Наконец мы добрались до деревни Янчжу, в былые времена носившей название Квейлоу — бедной деревушки, жители которой, как и их предки на протяжении веков и тысячелетий, боролись за существование на этой скудной, неплодородной равнине. Священный манускрипт действительно хранился у них, однако поначалу крестьяне не хотели его нам показывать. Немало уговоров и богатые дары — прежде всего разнообразные съестные припасы, которые ценились здесь на вес золота — потребовались, чтобы они сменили гнев на милость и позволили одному из нас, ученому, исследующему древние религии (то есть мне), увидеть рукопись, написанную на древнекитайском языке, и даже ее переписать — под условием, чтобы я никогда и никому не открывал, где ее обнаружил. Несколько месяцев провел я в Янчжу, старательно копируя рукопись, и наконец переписал ее полностью.       Здесь Сент-Этьен снова сделал паузу, набил трубку табаком из нового кисета и ее раскурил, втягивая дым глубоко в легкие. На этот раз я ощутил запах индийской конопли.       — Остановившись в Гонконге, я перевел рукопись. Собственно говоря, с этого и начинается моя история. Рукопись рассказывала о Древних — расе странных существ, полуживотных, полурастений, путешествующих меж звездами. За миллионы лет до появления на Земле первых человекообразных существ, говорилось там, Древние обосновались в нашем мире. Всю нашу планету они застроили своими городами, расположенными как на поверхности земли, так и на дне морском. До нашего времени сохранился лишь один из них — всеми покинутый каменный город в Антарктиде, окруженный стеною высочайших гор, рядом с которыми бледнеют и Гималаи. Для возведения этих циклопических городов Древние создали себе расу рабов или помощников — странных, почти неуничтожимых существ, называемых шогготами. Вот что представляли собой эти создания, если верить «Некрономикону»: «Эти бесформенные в обычном состоянии существа состояли из желеподобной пузырчатой массы; если они обретали форму шара, диаметр их в среднем равнялся пятнадцати футам. Впрочем, очертания, равно как и объем, менялись у них постоянно: они то создавали себе, то, напротив, уничтожали органы слуха, зрения, речи, во всем подражая хозяевам, — иногда непроизвольно, а иногда выполняя команду» (2).       Сент-Этьен прервался, чтобы налить себе еще бренди. Я помалкивал, но про себя думал, что все это начинает напоминать сочинения модного автора Герберта Джорджа Уэллса, из тех, которым критики изобрели вычурное название «научная фантастика» — про вторжение на землю обитателей Марса и прочее в таком роде. Сент-Этьен опрокинул в себя еще порцию бренди и продолжал:       — Были там и туманные намеки на то, что именно эксперименты Древних по созданию источников пищи и рабов в конечном счете привели к возникновению на Земле жизни, какой мы ее знаем. Так или иначе, Древних ожидал страшный исход: однажды они были стерты с лица земли, а их города разрушены Безымянным Ужасом, явившимся из глубин океана. Шогготы, существа чрезвычайно долговечные — естественная продолжительность их жизни исчисляется тысячелетиями — пережили эту великую катастрофу. Большинство из них остались жить в подземных пещерах под заброшенным и покинутым городом посреди скованной льдом пустыни. Избавившись от телепатического контроля Древних, эти выжившие выросли до чудовищных размеров, превратившись в огромные черные цилиндры сотен футов в длину. Но другие шогготы выбрали себе иную судьбу: столкнувшись с первобытным человеком, они сочли за благо уподобиться ему, приняли человеческий облик и начали жить среди людей. Часть таких человекоподобных шогготов, скитаясь по земле, через несколько тысячелетий достигла Центральной Азии и обосновалась в отдаленном районе, известном как равнина Ленг. Там они разделились на два враждующих клана, различавшихся по своему отношению к людям: одни именовались К’тхан Шогготи, то есть «жестокие», другие — К’тхюлгур Шогготи, «благоволящие».       В коридоре послышался громкий топот и пьяное бормотание — миссис Барнстебл шла по какому-то делу мимо нашей двери. Когда эти звуки стихли, мой друг продолжил:       — В девятьсот пятидесятом году до нашей эры, в правление Западной династии Чжоу, близ Жэнью, селения на равнине Ленг, произошло невиданное явление: пролился «огненный дождь», и с ним явился на Землю «бог из иных миров», Р’йилотх К’тхан Шуггарат, или «Зверь Всеведущий». В рукописи «К’тхан К’шалотх Ссайанг» говорится о некоем «причастии» этому «богу», которое давало причастившемуся сокровенное духовное знание. К’тхан Шогготи учредили культ этого странного существа, прибывшего со звезд, сами сделались его верховными жрецами — и, по слухам, начали приносить своему «богу» человеческие жертвы.       Когда известие об этой странной новой религии достигло Наньяна, тогдашней столицы Китая, император Ву отправил в Жэнью войска, чтобы уничтожить этот неземной культ, инопланетного «бога» и всех его учеников (3). Солдаты императора уничтожили чудовище, перебили большую часть шогготов, как «жестоких», так и «благоволящих», а само селение сравняли с землей. Спастись от резни удалось лишь тринадцати шогготам: двенадцать из них были К’тхан, а тринадцатый — К’тхюлгур по имени Линь Чоу. Выжившие К’тхан Шогготи бежали из Китая, и рукопись «К’тхан К’шалотх Ссайанг» была для них потеряна…       Тут глаза Сент-Этьена закрылись, голова упала на грудь. Я подумал было, что он впал в ступор, вызванный опиумным опьянением; однако несколько секунд спустя он поднял отяжелевшие веки и заговорил снова:       — Линь Чоу, старейшина К’тхюлгур Шогготи, спасся сам и спас драгоценную рукопись. Крестьяне соседнего селения Квейлоу, которым он оказал немало благодеяний, укрыли его у себя и дали прибежище. Линь Чоу ненавидел Проклятый Культ К’тхан Шогготи, их отвратительного «бога» и мерзостные ритуалы. Поэтому решил скрыть «К’тхан К’шалотх Ссайанг» — единственный сохранившийся источник исторических сведений о его расе — и от К’тхан Шогготи, и от человечества…       Здесь мысли моего друга начали путаться (и неудивительно — на моих глазах он употребил столько опиума, конопли и бренди, что любой другой на его месте давно лежал бы без чувств!), и рассказ его сделался отрывочным и бессвязным. Заключение этой невероятной истории я перескажу вкратце, воспроизведя то, что мне удалось разобрать в его невнятном бормотании, своими словами.       Двенадцать К’тхан Шогготи, переживших резню, по словам Сент-Этьена, живы и по сей день. Много столетий странствовали они по свету и наконец обосновались здесь, в Лондоне. Через своих гонконгских агентов они узнали, что Сент-Этьен, ученый американец, где-то раздобыл копию и перевод «К’тхан К’шалотх Ссайанг» — священного манускрипта, в котором описаны ритуалы и методы, необходимые для воскрешения Р’йилотх К’тхан Шуггарат, «Зверя Всеведущего». В самом деле, в рукописи сказано, что бог из иного мира может возродиться, если впрыснуть его клетки — по-видимому, сохраняющие жизненную силу в течение тысячелетий — в тело добровольца-человека, готового стать сосудом для божества. В надежде на такую возможность К’тхан Шогготи все это время сохраняли небольшой кусочек божественной плоти. А ритуалы, описанные в «К’тхан К’шалотх Ссайанг», позволяют призвать из межзвездной пустоты дух бога и помочь ему вселиться в преображенное человеческое тело.       Шогготы разыскали Сент-Этьена, посвятили в свой культ и, соблазнив исполнением его мечты — обретением абсолютного знания — предложили принять участие в ритуале воскрешения. Ради знаний мой старый друг был готов пожертвовать всем — и не смог противиться искушению, тем более, что они его убедили: речь, мол, идет лишь о духовном «вселении бога», и Сент-Этьена ждет обычный языческий ритуал с музыкой, пением и галлюциногенными веществами, вроде тех, в каких он уже не раз принимал участие в разных концах света.       О, как он ошибся! Но, когда понял, что «вселение бога» следовало понимать вполне буквально, что ему предстоит стать возвращенным богом в самом прямом смысле, что тело его постепенно превращается в тело Зверя Всеведущего — было уже поздно.       Много раз он пытался покончить с собой, принимая огромные дозы лауданума — но безуспешно; должно быть, чуждые клетки не позволяют ему умереть. Однако он ощущает, что опиум, лауданум и бренди значительно замедляют превращение, и потому принимает их теперь постоянно и в огромных количествах. Ко мне он обратился, как к врачу: я — его последняя надежда.       Сент-Этьен сделал еще один большой глоток бренди — это, кажется, немного прояснило его блуждающие мысли — и более твердым, чем прежде, голосом произнес слова, которые мне предстояло не раз вспомнить в дальнейшем:       — Впрочем, Финч, боюсь, уже поздно. Дьявольский процесс начался, и его не остановить. Неукротимая жажда знаний привела меня к исходу худшему, чем смерть — и теперь мне остается лишь покориться ужасной, мерзостной и неизбежной судьбе!       С этими словами Сент-Этьен встал и расстегнул рубашку.       Я оказался совершенно не готов к тому, что увидел. Кожа на большей части его туловища лишилась естественной окраски и сделалась полупрозрачной, так что через нее я смутно различал внутренние органы; под этим полупрозрачным покровом вспыхивали и исчезали какие-то странные протуберанцы. Я осмотрел пораженный участок, приблизившись к нему вплотную, однако не касаясь руками, из опасения, что болезнь может быть заразна. Одним из своих медицинских инструментов я осторожно попробовал пораженную ткань на ощупь: она оказалась странной желеобразной консистенции, наводящей на мысль об улитках или слизнях. Ни разу за все годы медицинской практики я ни с чем подобным не сталкивался.       Я осторожно сделал срез с пораженного участка, спрятал его в пробирку и убрал в свой докторский саквояж. Сент-Этьен при этом даже не поморщился — быть может, опиум и бренди сработали как обезболивающее. Образчик пораженной ткани я решил передать своему уважаемому коллеге, доктору Уайатту, известному исследователю редких тропических заболеваний в Индии и Бирме, в надежде, что он сумеет определить природу этого недуга. В заключение (с горькой усмешкой вспоминаю сейчас о своей наивности!) я убедил Сент-Этьена немедля обратиться за помощью в ближайшую больницу.       Тем временем у меня самого начала кружиться голова; тут я заметил, что в номере плотно закрыты окна и задернуты шторы. Пора было уходить, если я не хотел лишиться чувств в душной комнате, пропитанной дымом опиума и конопли. Я заверил Сент-Этьена, что навещу его снова, как только смогу, и с ним распрощался.       Выйдя на улицу, я подумал было взять кэб, но по зрелом размышлении решил дойти до дома пешком, чтобы проветриться и хорошенько обдумать все услышанное. Что из этой невероятной истории — правда, а что — наркотические грезы? Прежде Сент-Этьен не склонен был преувеличивать или приукрашивать истину; напротив, это был один из самых разумных и здравомыслящих людей, каких я знал. Он изучал тайные культы — и в своих исследованиях нередко сталкивался с вещами странными, на первый взгляд, даже невероятными. Я заключил, что его рассказ об открытии «проклятого культа», о поисках таинственного манускрипта и о его содержании вполне может быть правдив. Но все остальное… Как поверить, что среди нас обитают существа нечеловеческой природы, насчитывающие много тысяч лет? Что они исповедуют культ какого-то безумного «бога», прилетевшего со звезд? Что соблазнили моего друга и сделали его «сосудом» для возвращения этого бога? Нет, это ни с чем не сообразно! Очевидно, продолжительное и обильное потребление опиума, конопли и крепких напитков вызвало у Сент-Этьена паранойю. Да, он чем-то болен — но болезнь его, хоть и редкая и необычная, наверняка имеет вполне земную природу. Скорее всего, он подцепил ее где-нибудь в тропиках.       Так рассуждал я тогда, не ведая, какие испытания приготовила судьба для Сент-Этьена — и для меня.