Искушение Сент-Этьена

      Похороны и несколько недель после них прошли, как в тумане. Друзья и коллеги выражали мне соболезнования; я принимал их механически, все еще не в силах поверить, что дорогих мне людей больше нет, что я остался один на свете. Слишком часто я теперь искал забвения в алкоголе и несколько раз, не в силах забыться, усыплял себя лауданумом. Оттесненная этими трагическими обстоятельствами, история Сент-Этьена отошла для меня на задний план. Заботу о моих пациентах на время, пока я не оправлюсь от потери, взяли на себя двое коллег.       Через месяц после похорон ко мне заглянул, чтобы выразить соболезнования, доктор Уайатт: во время несчастного случая он был в Уэльсе и только что вернулся. В какой-то момент разговор наш перешел на странный недуг Сент-Этьена. Доктор Уайатт сказал, что изучил мой «образец» вдоль и поперек: это, несомненно, ткань живого существа, по некоторым параметрам схожая с человеческой кожей, однако в целом настолько от нее отличная, что, по его твердому убеждению, такая ткань никак не может принадлежать человеку.       — Скорее всего, мутировавший экземпляр обычного садового слизня, — заключил он. — Но вот что чертовски странно: эта дрянь поразительно живуча. Уже месяц я держу ее в формальдегиде — и она все еще живет!       Доктор Уайатт пришел к выводу, что я стал жертвой изощренного розыгрыша. Однако меня он не убедил. К шуткам и розыгрышам Сент-Этьен был совершенно не склонен; а кроме того, я видел симптомы своими глазами, сам их исследовал, собственным скальпелем срезал «образец» с тела Сент-Этьена — и ясно видел, что о гриме или какой-то подделке здесь и речи быть не может. Да и страдания его были неподдельны, хоть и необъяснимы современной наукой. Мысли мои вернулись к подозрениям Пэкстона, и я положил для себя разобраться в этом деле. Мне нужно было знать, имеет ли отношение к гибели моей семьи проклятый культ, с которым связался Сент-Этьен.       Первым шагом в моем расследовании стало посещение гостиницы, где жил Сент-Этьен. Здесь я узнал, что он так и не вернулся. Ворчливая хозяйка поведала мне, что уже месяц его не видела, что комната стоит пустая — и, между прочим, жилец за нее так и не заплатил! Хозяйственные способности миссис Барнстебл оставляли желать много лучшего: номера в гостинице выглядели грязными и неухоженными, а названная ею цена показалась мне сильно завышенной. Однако я заплатил все, что она требовала: у меня не было ни сил, ни желания спорить и, возможно, ввязываться в скандал с этой мерзкой женщиной из-за такой ерунды, как деньги. Я предпочел бы никогда больше ее не видеть, и за это с радостью отдал бы и вдвое больше. Однако долг Сент-Этьена я согласился заплатить лишь на условии, что сначала миссис Барнстебл впустит меня в номер и позволит все там осмотреть; она заверила, что комната Сент-Этьена сейчас в том же состоянии, что была на момент его ухода.       Я тщательно обыскал комнату друга, однако не обнаружил там ничего, кроме самых обыкновенных и незначительных вещей. Заключив, что здесь я не найду ключей к разгадке, я уже собирался уходить, как вдруг споткнулся обо что-то на полу. Приглядевшись, я заметил, что одна из досок пола лежит неровно, одним концом на дюйм приподнявшись над остальными, словно ее вынимали, а затем ставили на место. Подцепив конец доски одним из стальных хирургических инструментов, лежавших в моем саквояже, я сумел ее поднять и обнаружил под ней связку бумаг с надписью: «О Р’йилотх К’тхан Шуггарат и целях К’тхан Шогготи». Быстро просмотрев бумаги, я уложил их к себе в саквояж. Никаких следов копии с манускрипта «К’тхан К’шалотх Ссайанг» или его перевода я не обнаружил.       Задача моя была выполнена; я щедро заплатил миссис Барнстебл и собирался откланяться. На прощание она ворчливо заметила, что друга моего вернее всего искать в Китайском квартале: он, мол, вечно якшался с «этими косоглазыми дикарями-язычниками»! Тут я не выдержал.       — Знаете ли вы, мадам, — сказал я, — что эти дикари, как вы изволили их назвать, создали развитую цивилизацию в те времена, когда наши предки еще жили в землянках и вплетали кости себе в волосы?       С этими словами я развернулся и пошел прочь, не желая, чтобы за злой женщиной осталось последнее слово. Кажется, она пробормотала мне вслед что-то негодующее про «энтих образованных, которые совсем стыд потеряли и каких-то язычников предпочитают порядочным, богобоязненным белым людям!» — а затем за спиной у меня звучно хлопнула дверь.       Я вернулся домой и начал изучать записки Сент-Этьена, надеясь найти в них ключ к тому, где искать К’тхан Шогготи или его самого. Записки были беспорядочными, без всяких пояснений или примечаний: как видно, Сент-Этьен делал их для себя, не рассчитывая на читателей. Между записями кое-где встречались карандашные наброски, изображающие невиданных существ. Многие записи напоминали горячечный бред, иные невозможно было разобрать, а иные были сделаны на неизвестном мне языке. Приведу для примера две из них:       «Вчера встречался с Вэнь Чанем. Кажется, за мной следили. Норвежец бежал: скорее всего, он уже избавился от своей добычи. Он пожалеет о том, что совершил, когда Вэнь Чань вонзит в его жалкую плоть свои заостренные когти!»       «Шогготы в изначальной своей форме имеют много общего со Зверем Всеведущим: оба вида размножаются делением. Шогготы в человеческой форме утратили способность размножаться».       На многих листах я встречал фразы на неизвестном языке с подстрочным переводом: некоторые из них также приведу здесь. В языке ощущалось нечто китайское, так что я предположил, что это язык К’тхан Шогготи.       «Пх’нглуи мглв’натх К’тху’лху Р’льех вгах’нагл фхтагн». В своем доме в Рльехе мертвый Ктулху грезит и ждет.       «Кьа’рашалотх тхалгир Тцанг’кей Р’льех тца’алотх К’тху’лху». Уничтожить спящего Ктулху в затонувшем Рльехе.       «Рь’аку Ки’анг шюльгюр К’тху’лху шогцзи Кцей’тха’хан чи’аацзу кангктай». Страшная война между Древними и Потомством Ктулху.       Кто или что такое «мертвый Ктулху и его Потомство», что представляет собой затонувший Рльех, нигде в тексте не пояснялось. Лишь под одной строкой имелся карандашный набросок, изображающий голову осьминогоподобного существа, круглую, мясистую, с парой нечеловеческих глаз и скопищем коротких щупалец на том месте, где должен был бы располагаться рот. Подпись под рисунком гласила: К’тху’лху.       На следующих страницах я нашел и другие наброски. Сент-Этьен всегда был искусным рисовальщиком; хотя, скорее всего, он срисовывал изображения из манускрипта «К’тхан К’шалотх Ссайанг», они поражали своим искусством, тонкой детализацией и производили впечатление почти фотографической точности. На одном из них был изображен скелет существа, похожего на Ктулху, с огромным круглым черепом и глубокими впадинами на месте глаз. Однако на месте щупалец Ктулху у него был длинный ребристый хобот, чем-то напоминающий водосточную трубу. На следующем наброске, столь же искусном и выразительном, было изображено существо еще более странное: вовсе без глаз, с куполообразной головой и разинутой пастью, полной острых, жутких на вид зубов. В центре его рта заметна была еще одна, внутренняя пасть, снабженная своими рядами зубов; туловище, кажется, представляло собой наружный скелет со странными отростками вместо конечностей. Среди этих чудищ я неожиданно нашел набросок человеческого лица: мужчины-китайца, на первый взгляд красивого, однако с какой-то неуловимой неправильностью черт и с глазами, густо замазанными черным. Я догадался, что так выглядят К’тхан Шогготи.       Следом за этим рисунком, на последней странице, нашел я запись, живо напомнившую о том, как, будучи интерном в Лондонской городской больнице, я, среди прочих врачей, присутствовал на первой демонстрации доктором Тривзом знаменитого Джозефа Меррика, «человека-слона»:       «Теперь я подозреваю, что чудовищное уродство злосчастного Джозефа Меррика, более известного как «человек-слон», стало результатом ранних экспериментов шогготов: они пытались воскресить Р’йилотх К’тхан Шуггарат, используя как «сосуд» для божества его беременную мать. Однако у них не было описания ритуалов из «К’тхан К’шалотх Ссайанг», поэтому эксперимент не увенчался успехом. Хотел бы я осмотреть и исследовать этого беднягу прежде его безвременной смерти!»       А далее — еще один странный, почти бессвязный абзац, который, учитывая яростный атеизм моего друга, показался мне по-настоящему жутким:       «О, если бы я мог поверить, что крестообразное изображение казненного Назаретянина способно оборонить нас от страшнейшей скверны для тела и разума, что распятие может воздвигнуть несокрушимую преграду между человечеством — и неисповедимым ужасом, пришедшим со звезд! Но нет: христианская вера, распятия и святая вода помогают выстоять против сил Тьмы и Зла лишь в готических историях Стокера и Ле Фаню. Боги человечества не в силах нас защитить. Никто не защитит нас от Р’йилотх К’тхан Шуггарат или от иных Старших Богов из бездны, о коих говорит трижды проклятый «Некрономикон»!"       В самом низу последней страницы я заметил название, торопливо нацарапанное карандашом: «Дом Черного Лотоса», и под ним имя: Лю Цинь. Наконец-то я нашел то, что искал!       Теперь я задумался над тем, что делать дальше. Передать эти записи Пэкстону? Очевидно, это самый разумный шаг. Однако содержание их было слишком уж фантастично: я опасался, что Пэкстон не примет их всерьез, что сочтет их черновиками романа в модном жанре «научной фантастики», а меня ославит сумасшедшим за то, что я им верю. Так что я решил отправиться в «Дом Черного Лотоса» самостоятельно и попытаться найти там Сент-Этьена, какие-нибудь его следы, или же свидетельства того, что эти безумные культисты ответственны за гибель моей жены, нерожденного ребенка и брата, или за похищения женщин в Уайтчепеле. Получив такие свидетельства, уже с ними я пойду к инспектору Пэкстону.       Памятуя о его предупреждении, я решил, что разумным будет изменить свою внешность. Я обратился за помощью к одному из своих бывших пациентов, театральному актеру: он побрил меня наголо, наклеил под нос здоровенную щетку усов, а на щеки — пышные бакенбарды. Я не узнавал себя в зеркале: от природы я выглядел молодо, но лысая голова и растительность на лице состарили меня лет на десять.       Замаскировавшись таким образом, я отправился в Китайский квартал и принялся разыскивать там Лю Циня. Реакция местных жителей и торговцев на упоминание заведения под названием «Дом Черного Лотоса» меня удивила: китайцы бросали на меня мрачные взгляды, делали жесты, призванные отогнать беду и, что-то бормоча, поспешно отходили подальше. Наконец я увидел, как из харчевни выходит высокий белокурый моряк, по виду скандинав, и обратился с тем же вопросом к нему. Жизнерадостный богатырь охотно рассказал мне, где найти «Дом Черного Лотоса».       День уже клонился к вечеру, когда я, следуя его указаниям, углубился в закоулки Китайского квартала и после получаса ходьбы оказался наконец в малоизвестном районе Лондона, именуемом «Черные Конюшни». Очень старый на вид, ныне этот район пришел в запустение: грязный, загаженный, полуразрушенный, он являл собой живую картину ветхости и упадка.       Булыжные мостовые, покрытые плотным слоем грязи, и сточные канавы, казалось, восходили еще ко временам Рима, а дома и постройки вокруг, судя по их очертаниям, относились к эпохе Тюдоров. Однако в архитектуре их, хоть и вполне узнаваемой, ощущалось нечто странное — как бы слегка смещенные пропорции, чуть кривоватые стены и углы, из-за которых эти дома внушали инстинктивное отвращение. Я прошел мимо… должно быть, таверны, хоть вывеска над ее дверями и была написана неизвестным мне алфавитом, кажется, кириллицей. Из приоткрытых дверей ее не доносилось ни смеха, ни пьяного гула — лишь очень странная музыка и тоскливое монотонное пение на языке, какого я никогда не слыхивал. Не знаю, почему, но эта музыка и пение оставили у меня впечатление глубокой древности.       Но более всего смущала меня внешность обитателей этого укромного городского уголка. Мало сказать, что все они не отличались ни здоровьем, ни красотой! Прежде всего, хотя географически Черные Конюшни располагались в Китайском квартале, на здешних улицах было совсем не видно китайцев, словно добропорядочные жители Китайского квартала избегали этого места, как чумы. Расу местных обитателей трудно было определить на взгляд: многие из них, как мне показалось, представляли собой плоды межрасового скрещивания и на вид походили скорее на изображения пещерного человека, чем на какую-либо из современных разновидностей Homo sapiens. В лицах их, тупых и угрюмых, отмечались черты всех рас, однако странно смешанные и уродливо искаженные: слишком широко расставленные глаза, слишком большие или маленькие рты, удлиненные зубы, торчащие из закрытого рта, крохотные, атрофированные носы и уши, чересчур крупные головы на тонких шеях. Скорее всего, такое уродство стало плодом близкородственных браков во многих поколениях. Заметил я среди обитателей этого упадочного района и людей с внешностью особого рода, какой никогда прежде не встречал, однако сразу ощутил в ней нечто очень знакомое. Эти бедолаги были очень бледны, имели широкие плоские лица, атрофированные уши, вместо носа — фактически лишь две дырочки ноздрей, слегка приподнятые над поверхностью лица. Глаза у них были навыкате, рты очень широкие, с толстыми губами. Вглядываясь в эти лица, я вдруг понял, кого они мне напоминают: рыб или лягушек! В самом деле, выглядели они словно какой-то допотопный гибрид амфибии и человека.       Тревожила меня и тишина, царящая на улицах этого странного места. Не видно было детей, не слышалось их криков и смеха. Взрослые, все как один безобразные, когда я проходил мимо, провожали меня подозрительными взглядами. Уродливые, словно раздутые женщины в лохмотьях, с лицами такими же мрачными и тупыми, как у их мужей, сидя на порогах домов, выстроенных много столетий назад, нянчили таких же уродливых, странно молчаливых младенцев с лягушачьими лицами; а мужчины, изнуренные, мертвенно-бледные, стоя группками неподалеку, смолили сигареты или передавали туда-сюда бутылки спиртного. Кое-где по улицам бродили облезлые, покрытые коростой собаки неизвестной мне породы, рылись в мусорных кучах или дрались друг с дружкой за какие-нибудь гниющие объедки.       Проходя мимо одной распахнутой двери, в полумраке за нею я увидел высокую фигуру, облаченную во что-то вроде длинной черной мантии и с посохом в руке; стоя прямо, словно некий загадочный страж, этот человек проводил меня внимательным взглядом. Под его широкополой черной шляпой я заметил странную маску с длинным птичьим клювом, вроде тех, что надевали врачи в эпоху Черной Смерти, отправляясь к своим пациентам. Длинные «клювы» этих масок набивали ароматическими травами, чтобы врачу не приходилось обонять зловоние, исходящее от чумных больных — а также, полагаю, миазмы открытых сточных канав, которыми изобиловал Лондон в те темные времена. Никогда не виданные картины ярко предстали предо мной: казалось, я видел беспорядочно сваленные в покойницкой груды обнаженных тел, иные из которых еще дышали, казалось, чувствовал исходящий от них смрад. Все это происходило здесь — в этом самом древнем квартале!.. Я невольно вздрогнул, но напомнил себе о стоящей передо мною задаче и, укрепившись духом, продолжил свой путь.