Искушение Сент-Этьена

      Достигнув наконец улицы, где располагался «Дом Черного Лотоса», я с облегчением перевел дух. Громко заколотил в дверь, с дрожью отвращения вдруг сообразив, что обратный путь по этому отвратительному месту мне придется проделать в темноте, и мысленно порадовавшись, что захватил с собой револьвер для защиты. Дверь отворилась; престарелый сгорбленный китаец, назвавшийся Лю Цинем, хозяином опиумного притона, провел меня внутрь. Следом за стариком я ступил в лабиринт узких коридоров; в ноздри мне сразу ударил едкий запах горящего опиума. Старик, как мне сперва показалось, был слеп — во всяком случае, носил закрытые черные очки, какие обычно носят люди, вследствие какого-либо несчастья потерявшие зрение — однако легко и без труда ориентировался в лабиринте коридоров, пронизывающих здание. Он провел меня в комнатку, где стояла кушетка, столик, а на нем трубка и жаровня, вместе с кувшином воды и стаканом. Я повесил пальто и шляпу и устроился на кушетке, а Лю Цинь вскоре вернулся с опиумом. Я заплатил названную им цену и заверил, что мне не требуется помощь — только уединение. Старый китаец ушел. Я приготовил порцию опиума, лег, зажег трубку и сделал вид, что курю, на случай, если за мной будут следить, однако не вдыхал дым: для моих поисков требовался ясный рассудок.       Примерно двадцать минут спустя снаружи, из коридора, послышался шум, как будто несколько человек тащили что-то тяжелое. Мне показалось, что я услышал заглушенные стоны; голос был женский. Когда они проходили мимо, я чуть-чуть приоткрыл дверь, выглянул наружу — и увидел, как несколько мужчин восточной наружности волокут мешок размером с человека. Они прошли мимо и скрылись за углом. Я огляделся — больше в коридоре никого не было — выскользнул и пошел за ними, держась на приличном расстоянии. Если кто-нибудь меня заметит, решил я, скажу, что ищу уборную. Наконец они исчезли за дверью какого-то, как мне показалось, склада. Я замер у двери. С той стороны все было тихо. Глубоко вздохнув, я распахнул дверь — и обнаружил, что склад совершенно пуст. Больше дверей здесь не было; китайцы со своей ношей как будто растворились в воздухе.       Я начал простукивать стены и скоро обнаружил, что одна стенная панель звучит так, словно за нею пустота. Я толкнул — панель отъехала в сторону, и передо мной оказалась узкая деревянная лестница, ведущая вниз. Я спустился по ней и оказался в коридоре, а затем в небольшой комнатке, в дальней стене которой имелись две тяжелые дубовые двери, обе приоткрытые. Я осторожно подошел и заглянул за первую дверь.       Передо мной оказался просторный зал, должно быть, восходящий ко временам римских катакомб: каменные стены его были обшиты деревянными панелями. По обеим сторонам возвышались хоры — деревянные помосты, вместо стульев заполненные шелковыми подушками. Там же я увидел нечто вроде музыкальных инструментов, но очень необычных, не похожих ни на какие инструменты, мне известные; странные формы и очертания их вселяли тревогу, почти страх. Стены почти сплошь закрывали шелковые занавеси с изображенными на них китайскими иероглифами вперемешку со странными знаками, иные из которых я уже встречал в записях Сент-Этьена. В центре этого, как я понял, храма возвышался каменный алтарь; на нем были высечены те же знаки и иероглифы. Примерно в метре от алтаря, с дальней от меня стороны, плотные шелковые драпировки закрывали от взгляда остаток зала; что находилось дальше, я не видел.       В зале царил тяжелый, спертый дух, точного происхождения которого я определить не мог: было в нем что-то и от плесени, и от разложения, и от влажной земли вкупе с гниющими растениями. Прямо у входа в храм стояли несколько пустых бочек: за ними-то я и спрятался, чтобы увидеть, что будет дальше.       Несколько минут спустя отворилась деревянная дверь, через которую я попал сюда, снова отворилась. В храм вошли двенадцать китайцев в шелковых халатах. Выглядели они очень странно: в лицах их ощущалось нечто неуловимо неправильное, а глаза были абсолютно черными, без радужки и без белка — одна только угольная чернота. Я понял: это К’тхан Шогготи. С собой они вели злосчастную похищенную женщину, также облаченную в шелковый халат. Она шла покорно, не сопротивляясь — по-видимому, была одурманена дозой опиума или лауданума. Женщину поставили между алтарем и занавесями, отделяющими дальнюю половину храма.       Одиннадцать шогготов поднялись на хоры и, взявшись за свои неземные инструменты, наполнили зал звуками, которые я, по совести, не могу назвать музыкой: слишком чужеродны были они для человеческого уха. Из своего укрытия я видел, как двенадцатый шоггот, «жрец», встал перед алтарем, держа перед собой какие-то бумаги (я предположил, что это копия манускрипта «К’тхан К’шалотх Ссайанг», изготовленная Сент-Этьеном). «Жрец» начал читать из рукописи — монотонно, нараспев, на неизвестном и странном на слух языке; музыканты вторили ему одной повторяющейся нотой. Наконец он громко возгласил:       — Р’йилотх кьа’рашлотх! Р’йилотх кантаку! Р’йилотх куи’йаку! Р’йилотх кансала Къ’анг!       Женщина стояла с закрытыми глазами, покачиваясь в ритме чуждых песнопений. Жрец распахнул на ней халат, обнажив стройное нагое тело, и принялся рисовать на нем черными чернилами странные символы.       Едва он закончил, шогготский «оркестр» словно взорвался многоцветием тональностей и вокализаций. К музыке присоединились нечеловеческие голоса. Безумные мелодии, полные диссонантных, чуждых человечеству гармоний, дьявольский хоровод звуков, не предназначенных для человеческих ушей! В этой чудовищной симфонии я различал одну фразу, повторяемую вновь и вновь — должно быть, символ веры этого проклятого культа:       — Ай’ошогх йарзатх Т’кантх ньярлотх Ц’хаал шюлгур, тхог кай’ан Бтх’йаал Кутхул абшогги, кансала ситхайок Р’йутхан Къ’анг кьа’рашлотх. Р’йилотх Н’йарл абшогги, Р’йилотх кантаку шюлгур. К’тхан шюлгир тр’ххн.       Чужеродная музыка вторгалась мне в душу, обволакивала безумием, грозила заключить рассудок в тюрьме богохульных созвучий. Казалось, этот нечестивый оркестр призывает извне, из бесконечной черной пустоты, некую тьму — живую и разумную тьму.       Музыка гремела все громче — и вдруг я увидел, как из-за плотных драпировок, отгораживающих дальнюю часть храма, вынырнул какой-то полупрозрачный отросток толщиной с человеческую руку. За ним другой, третий, и еще, и еще. Отростки слепо шарили в воздухе вокруг полуобнаженной женщины. Наконец нащупали и обвились вокруг нее, почти лаская ее тело, скользя по нему и покрывая странные символы на бледной коже блестящей слизью. Женщина очнулась от гипнотического транса; она испустила страшный крик, попыталась бежать — но было поздно: щупальца обвили ее и потащили к тому, что скрывалось за шелковой завесой. Жертва исчезла; крики продолжались — но скоро к ним присоединился мерзкий мокрый, чавкающий звук, и вопли стали приглушенными, а затем быстро смолкли.       У меня было оружие; быть может, следовало броситься бедной женщине на помощь? Но омерзительная чуждая «музыка» почти повергла меня в безумие и подавила волю к сопротивлению. Я зажал уши руками и начал мысленно повторять таблицу умножения; от этого стало немного легче, и ко мне вернулась способность мыслить.       Почти сразу я сообразил, что ничем не смогу помочь несчастной жертве: в револьвере у меня всего пять пуль, а шогготов двенадцать, и мне с ними не справиться. Лучше всего пойти за помощью к Пэкстону и Барнсли и вернуться с подкреплением. Я выскользнул из своего укрытия и незамеченным вернулся по коридору к потайной лестнице.       Итак, по крайней мере, в том, что касается тайного культа и его гротескных ритуалов, Сент-Этьен не лгал и не бредил. Многое из того, что он рассказывал, оказалось правдой — и я не сомневался, что и сам он томится сейчас где-то в этом логове ужаса.