Тварь наносит ответный удар 113

Ashtoren автор
Реклама:
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Мосян Тунсю «Система "Спаси-Себя-Сам" для Главного Злодея»

Пэйринг и персонажи:
Шэнь Цзю/Лю Цингэ
Рейтинг:
R
Размер:
Мини, 8 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: Драма Пропущенная сцена Фандомная Битва Фэнтези

Награды от читателей:
 
Описание:
Ну что ты будешь делать, они опять подрались... Хорошо еще, что дракой не ограничились

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
3 октября 2019, 00:18
...Старший ученик пика Цинцзин сейчас вовсе не напоминал избалованного книжника, второго или третьего сына из богатой семьи, играющегося в заклинателя. Он и на человека не был похож. Похож он был на злое сверхъестественное существо — бледный, черные волосы ореолом вокруг головы, одежды в беспорядке; и вся сила, которая у него имелась, выплескивалась наружу вместе со злыми словами — и все на Лю Цингэ. — Ненавижу, — орал на него Шэнь Цинцю, — ненавижу, чистенький молодой господин, везде ему дорога, лезет не в свое дело и все портит! Тупой дуболом, и еще играется в заклинателя! Лю Цингэ привык считать его слабым — откуда взялась в его противнике такая мощь? Искажение ци высвобождает все силы заклинателя разом — но только те, что ему доступны. То есть вот это вот... Вот это все было в Шэнь Цинцю и раньше? Все заклинатели использовали духовные силы, чтобы двигать предметы — летать на мечах, например. Но редкий заклинатель мог привести в движение так много вещей. И все, что Шэнь Цинцю сейчас мог поднять в воздух, обрушивалось на Лю Цингэ, сбивая его с ног, перекатывая по земле. Рассекая на нем одежду. Улица опустела — торговцы сбежали, бросив опрокинутые повозки и лотки с цветами, а все цветы бешеный поток ци разметал по лепестку и превратил в смертоносный рой лезвий. Почему Лю Цингэ все еще оставался цел, а не порезан на ленточки — было выше его понимания. Разве что Шэнь Цинцю сдерживался, но почему? Задумываться было нельзя, задумываться в бою — смерть. А сдерживаться, когда духовная сила выходит из-под контроля и меридианы выворачиваются наизнанку — смерть другая. Бессмысленно было орать ему — остановись, у тебя искажение ци. Лю Цингэ говорили, что когда оно случается — это как рвота, назад не запихнешь. Если уж оно с тобой случилось, есть два пути. Первый — прогореть, может, кто-то потом подберет угольки. Второй — расслабиться и отпустить себя полностью. Тогда, может быть, удастся не выгореть, хотя бы остаться заклинателем. Потом, если когда-нибудь восстановятся меридианы. Больше изнутри себя ничего в такой момент сделать нельзя. Вокруг был город — день праздничный; на улицах было полно народу: торговцы, гуляки, девицы, дети — все, кто собрался купить пионы во время праздника, ну или хоть поглазеть. С этой улицы всех смело как железным веером, но есть и другие улицы. И один глупый ученик пика Байчжань в одежде, нарезанной лоскутами, в синяках и ссадинах, но живой. Чтобы помешать Лю Цингэ двигаться, чистой мощи было недостаточно. И, несмотря на все удары, которые он уже получил и продолжал получать, Лю Цингэ упрямо продвигался к глупому ученику с пика Цинцзин. Очередной порыв ветра — вместе с соломой — обрушился прямо на него, швыряя наземь. Лю Цингэ превратил падение в перекат — нет, дальше так нельзя, слишком долго, и все время будет сбивать с ног — уперся, поднимаясь, и рванулся прямо к Шэнь Цинцю, опрокидывая его на землю и приземляясь сверху. Воздух из легких вышибло у обоих, но первым в себя пришел Лю Цингэ. Это он сейчас мог, действительно мог что-то сделать. Прижать ладонь к солнечному сплетению, дослать своей духовной силы, выправить меридианы... И получить коленом в живот и пальцами в глаза, потому что Шэнь Цинцю в рукопашную, да еще утратив разум, дрался как девчонка — яростно, без правил и так, чтобы ухреначить противника, пока тот не перестанет шевелиться. Лучше навсегда. Глаза удалось сберечь, обойтись расцарапанным в кровь лицом, а вот все остальное — нет. Бить в ответ было нельзя, потому что заклинатель, у которого искажение ци, очень сильный — а еще очень хрупкий, и его можно убить одним неудачным ударом. Лю Цингэ даже не знал, зачем он лезет помогать, но при одной мысли, что он сейчас мог бы Шэнь Цинцю убить, ему скручивало все внутренности. И бить нельзя, и ладонь прижимать не получалось. Можно было как-то еще, ну, через акупунктурные точки, но как, когда они возились в пыли посреди улицы, и Шэнь Цинцю состоял, кажется, из одних острых костей и очень больно ими дрался, а сверху проносилась вся эта мелкая смертоносная дрянь? Да, и еще Шэнь Цинцю хрипел сорванным голосом, чтобы Лю Цингэ слез немедленно и убирался, проваливал, да сдох вообще. Лю Цингэ мотал головой, пытаясь уберечь лицо, и раздергивал пояс и полы одежды на себе, а потом на Шэнь Цинцю, чтобы прижаться кожа к коже — не так много есть способов передать энергию напрямую. — Я не помню точки! — если Шэнь Цинцю продолжит так дергаться, то и из этого ничего не выйдет. — Я не помню, куда нажимать! Ты прогоришь весь, а я не помню! — оставалось только вцепиться в извивающееся тело, ненормально горячее, сухое, жесткое. Лю Цингэ уже и сам хрипел. Воздуха не хватало, словно воздух почти весь метался, собранный в жгут, в плеть, над его головой. Кажется, дохрипелся — Шэнь Цинцю перестал его бить, наконец, и обхватил Лю Цингэ руками и ногами, прижимая к себе и тяжело, сорванно дыша. Энергия текла от тела к телу, делая что должна — неровно, неточно, но хоть как-то исправляя поломанное. Они валялись посреди улицы, обнимая друг друга, как безумные любовники, в распахнутых, перепутанных одеждах. «Хорошо, что никого вокруг нет. Хорошо, что все разбежались, — медленно думал Лю Цингэ. — Никто не смотрит». Он и сам никуда не смотрел. Закрыл глаза и опустил голову на плечо Шэнь Цинцю, потому что силы утекали, словно в бездонный колодец, в глазах темнело и кружилась голова. Тело под ним было горячим, а руки, что его обнимали — холодными как лед, но постепенно согревались — получается, что-то получается... С этой мыслью он и соскользнул куда-то в душную темноту, в сумерки средь бела дня. *** Лю Цингэ разлепил глаза — чувствовал он себя ненормально слабым, будто его били по меньшей мере горой. Если подумать, почти горой и били — потоком воздуха, наполненного ци; и всеми камнями, которые нашлись на улице; и оброненными кем-то мелкими монетками; и даже лепестками пионов. Тут же у его губ оказалась мелкая чашечка с водой, и вода потекла по губам, что-то и в рот попало. Он не глядя ухватил руку с чашкой — рука оказалась слабая, женская, остаток воды разлился, женщина охнула: — Молодой господин! Он оттолкнул ее, попытался сесть и неловко упал обратно на подушки. Он в доме? В каком? — Вы в Зеленом Павильоне, молодой господин. Мы вас сюда перенесли, когда все улеглось. Пока люди не вернулись и не спросили за свое добро. В Зеленый Павильон он совсем недавно влетел почти следом за Шэнь Цинцю — сперва он шел за старшим учеником пика Цинцзин, чтобы все ему высказать за походы по всяким там зеленым павильонам вместо задания, а потом, когда почуял выплеск демонической энергии в доме — вовсе побежал, потому что кое-кто тут слишком слабый, чтобы в одиночку бороться с таким сильным демоном. Вот только никакой борьбы он внутри не застал. Застал Шэнь Цинцю — тот стоял перед разряженной, ярко накрашенной женщиной. В руках она держала пион шоунь, и цветок аж светился, заряженный духовной энергией, как талисман. Женщина — демон, демон как есть, темная энергия била столбом из нее ввысь, а с неба спускалась обратно в нее же. Сияющий пион был каплей в этом потоке — должно быть, капли ей и не хватало для полного обретения сил, и Лю Цингэ кинулся — ударить, разбить, помешать. Чэнлуань попал-таки в цель — цветок вспыхнул и рассыпался искрами и тусклым пеплом. Из глаз самого Лю Цингэ искры тоже посыпались — никакого демона сзади не было, только люди, девчонки из этого веселого дома. Должно быть, это кто-то из них его и огрел чем-то тяжелым и твердым. И лежа на полу — потому что каким бы сильным ни был воин, а если его со всей дури ударили сзади бронзовой жаровней по голове, то он в лучшем случае просто упадет на пол, — Лю Цингэ смотрел, как Шэнь Цинцю подхватил оставшуюся от пиона искру-лепесток, всего одну, и сделал ее яркой, как маленькое солнце; а потом впечатал прямо в грудь демонице. Крохотной искры почему-то оказалось достаточно, чтобы погасить весь ток темной силы. Нет, уравнять. И уничтожить. Оставить только тело нелепо, слишком ярко накрашенной, слишком ярко одетой женщины на полу. А потом уже Шэнь Цинцю тащил его за шиворот прочь из дома, пинал ногами, орал, проклинал и грозился убить... потом Лю Цингэ ответил, как всегда отвечал, а потом... А потом все пошло не так. — Другой заклинатель. Что с ним? Лю Цингэ сел в постели, хоть и со второй попытки, спустил ноги на пол. Затылок болел, но уже не сильно — шишка есть, конечно, но это и все, бить жаровней тоже надо уметь. Женщина попыталась ему помешать, он оттолкнул ее. Встал, цепляясь за стойку кровати. — Где он? Женщина снова попыталась его удержать. — Молодой господин, послушайтесь Третью Сестричку. Девятый вам сейчас не обрадуется. — Кто? Женщина вздохнула. Покачала головой. — Девятый Брат пришел нам помочь. А вы не с ним, а то знали бы, что он делает. Он сказал, вы чуть не погибли оба. — Я его спас! — Вспышка гнева была зря, и Лю Цингэ тут же стало стыдно. Он и вправду понятия не имел, что происходит, просто кинулся в бой. А теперь посмотрите на него — валяется на кровати в веселом доме, полуголый, побитый. Кому расскажи — не поверят. Хотя если начать рассказ с Шэнь Цинцю — поверят всему, даже решат, что все было подстроено нарочно. Не было это нарочно. — Не надо, молодой господин, не ходите. Третья Сестричка хорошо о вас позаботится, — это должно было звучать соблазнительно, а звучало виновато. — Это ты меня ударила сзади? — Хозяйка так велела. Я еще могла удержаться и не напасть на Девятого, а вас я не знала. Простите неразумную. Лю Цингэ поискал взглядом, что бы такого накинуть на плечи — не в покрывало же заворачиваться. — Третья Сестричка принесет вам одежду. Господа все время что-то у нас оставляют, соберем вас в дорогу, не беспокойтесь. — Не нужно. Просто отведи меня к... Почему он Девятый? — Я Третья, он Девятый. Где-то еще Седьмой есть. Седьмой сбежал, меня продали сюда, Девятого — еще куда-то. Он так старался, чтобы не в веселый дом продали — вроде вышло. Да будто в других местах легче. Хорошо, что он тоже сбежал. Остальные умерли, должно быть — Второй, Пятая, Восьмая... Слова Третьей Сестрички падали ему в уши и звенели там глупыми комарами. Он встряхнул головой — волосы лезли в глаза, заколку тоже вот потерял где-то. Шэнь Цинцю — избалованный молодой господин из богатой семьи, слишком поздно пошел учиться. Глупость какая. Шэнь Цинцю — Девятый, чей-то беглый раб, когда смог, тогда и сбежал, когда смог, тогда и добрался до Цанцюн. Как это уложить в голове? Никак. Никак не уложить. Надо делать, что собирался. Неважно, что уши горят от стыда. — Просто отведи. После такого выброса он там, наверное, еле жив. Ему сейчас и не всякий лекарь поможет. Дома, в ордене, это было бы просто, но туда еще попасть надо. Лю Цингэ не удержался бы сейчас на мече и в одиночку, не то что нести еще кого-то. Сперва надо что-то делать прямо здесь. В конце концов женщина сдалась и проводила шатающегося от слабости молодого господина куда он хотел — оказалось, недалеко, в комнату рядом. Девицы собрались в коридоре, глазели и шушукались. Третья Сестрица шуганула их, и они нехотя разошлись, утянулись в комнатки. — Нет на них теперь хозяйки, — только и вздохнула она. — Идите уж, молодой господин. Я хоть одежду вам пока поищу. *** — Придурок. Дуболом неграмотный с Байчжань. Проваливай отсюда. Чего-чего, а этого Лю Цингэ ждал. Поэтому сдержался. Он сюда не ссору начинать пришел. Шэнь Цинцю сидел на постели, замотавшись в покрывало, нахохленный, как мокрый журавль в клетке. Голова опущена, руки двигались — слабо, но не беспорядочно, пальцы одной руки давили на точки на другой. Резко, зло давили, и гримаса на лице у Шэнь Цинцю была злая, резкая. — Дай... я помогу. — Убирайся. Но Лю Цингэ не убрался, конечно. Чудо, что Шэнь Цинцю в сознании после такого выброса, чудо, что может двигаться сам. Но сам он себе помочь не сможет — нечем. А если не помочь... — Надо сейчас все выправить, иначе потом не получится, нечего будет выправлять. — Тебе ж только лучше будет. Уй... — Лю Цингэ сел, почти рухнул на край его кровати, — ...ди. — Ну уж нет. Он потянул покрывало на себя, Шэнь Цинцю вцепился сильнее, но это «сильнее» было такое слабое, что Лю Цингэ даже в нынешнем состоянии все равно покрывало стянул прочь, чтобы не мешало. — Я правда не помню, какие точки надо нажимать. Я не учил. — Идиот. — Ты мне покажи, какие, я все сделаю. Шэнь Цинцю нажимал пальцами тут и там, легонько, не прикладывая силу, показывая — «один раз, повторять не буду» — сложный рисунок прямо на теле Лю Цингэ. Похоже на создание талисмана, только без создания и без талисмана. К десятому прикосновению Лю Цингэ испугался, что сейчас перепутает порядок, и начал повторять сам, пока еще не запутался и не забыл. Он всегда готовился быть воином, готовился первым идти в атаку. А те, кто подбирает после боя обломки — тех учат не на пике Байчжань. И вправду неграмотный дурак. Энергия теперь текла от него к Шэнь Цинцю и обратно сложным рисунком, согревая их обоих. Шэнь Цинцю сперва легонько вздрагивал от прикосновений, потом перестал, принимая, наконец, помощь. Уж какую есть. Все равно это было слишком медленно. Слишком ненадежно. — Даже не думай. — Что? — Нет. — Я должен. — Гуя ты должен. Они возились на кровати, лицом к лицу, и Лю Цингэ снова пытался прижаться кожа к коже, увеличить площадь прикосновения, выровнять течение ци, наконец, а Шэнь Цинцю выворачивался у него из рук. Хорошо еще, сейчас он не дрался. Потом и выворачиваться перестал — когда они окончательно запутались в покрывале и Лю Цингэ прижал его как следует, чтобы лежал ровно. Получилось все равно не очень, и лежать было неудобно, хорошо хоть сработало — старый способ, грубый, неизящный, но безотказный. Шэнь Цинцю никак не расслаблялся под ним, и оба они состояли из каких-то твердых углов и не углов, но все равно твердых, и пахло пылью и каким-то горьким благовонием, почему горькое, сейчас весна... и Шэнь Цинцю сунул руку между их телами туда, пониже, где Лю Цингэ уперся ему в живот своим стояком. Никогда Лю Цингэ так не боялся раньше. Боялся того, что скажет сейчас Шэнь Цинцю — скажет или засмеется, все равно. Ничего он не сказал. Обнял Лю Цингэ левой рукой за плечи, а правой там, внизу, обхватил пальцами член и принялся двигать рукой вдоль — мучительно медленно и осторожно. Потом разжал пальцы, убрал руку — поднес ко рту, набрал в ладонь слюны и снова потянулся к члену. К членам. Потому что у Шэнь Цинцю стояло тоже, и на этот раз он обхватил пальцами сразу оба. Лю Цингэ закрыл глаза, опустил голову, прижался щекой к чужой щеке, потом повернулся немного — все было чуть-чуть неловко, чуть-чуть не так, и он, не открывая глаз, мазнул губами по лицу Шэнь Цинцю, где-то по подбородку, потом, наконец, по губам. Губы были сухие, у обоих сухие, и кто первый сообразил облизать чужие губы языком, Лю Цингэ потом не мог вспомнить. И кто продолжил. И кто из них первым сообразил приоткрыть рот, чтобы не сталкиваться больше зубами. Вместо этого они сталкивались языками и прикусывали друг другу губы, и слюны было почему-то очень много. Потом Лю Цингэ догадался, что целовать можно не только губы, ну или не все время, что целовать можно по очереди и кончик носа, и виски, и шею, и плечи, а потом вернуться, и губы опять встретятся с губами, а язык с языком. Шэнь Цинцю продолжал двигать рукой, лаская их обоих, и Лю Цингэ тоже дотянулся туда же, пристроил руку поверх его руки. Они повозились еще немного, и Лю Цингэ очень надеялся, что не изольется прямо сейчас, раньше другого, просто от ощущения этих пальцев на себе. Все это было бы неловко и нелепо, почти как тогда, когда их поединки заканчивались драками с катанием по земле и падениями в овраги — только больше не было. Лю Цингэ раньше слышал о двойном совершенствовании — только слышал. Про него самого говорили, что у него все ушло в меч — и воля, и мозги, и желания. Про желания было чистой правдой — до этого самого дня, когда он оказался в постели с Шэнь Цинцю и тот больше не был похож на ядовитую тварь. Был похож, наверное, на самого Лю Цингэ. В царапинах и синяках, в слюне, в пятнах румянца, в следах от зубов там, где Лю Цингэ слишком сильно прихватил, лаская, тонкую кожу. Энергия текла уже как надо, наполняя их обоих, связывая воедино. Тогда, на улице, казалось что он пытается наполнить бездонный колодец — сейчас он и сам был таким же колодцем без дна, но наполнить их обоих было нетрудно, они были полны до краев, они несли в себе нечто бесконечно мощное, и Шэнь Цинцю отдавал столько же, сколько брал, отдал бы и больше, но тут уже наступала очередь Лю Цингэ отдавать. Они отдавали и брали, и почему-то энергии становилось больше, чем было — накапливалась в телах, пульсировала в ритме движения руки Шэнь Цинцю, готовилась стать волной и затопить их обоих — сила с горьким запахом дешевого благовония, пыли, сила с вкусом пота на коже, чужой сладкой слюны... нахлынула, излилась... оба они излились одновременно, пачкая друг друга в семени. Шэнь Цинцю извернулся молча, подцепил край простыни, затолкал между ними, чтобы было не так липко. Теперь они уже лежали на боку лицом друг к другу, Шэнь Цинцю снова обнял... кто он ему, Лю Цингэ, теперь? Любовник? Никто? Все равно обнял, почти как тогда, на улице, как хватаются за бревно в бурном потоке, чтобы выплыть, чтобы спастись. Лю Цингэ обнял его в ответ, цепляясь с такой же решимостью. Как будто если он разомкнет объятия — погибнут оба. Так они и заснули — в чужой постели, в чужой комнате, в Зеленом Павильоне, не принадлежащем больше прячущейся среди людей демонице. Третья Сестра заглянула в щель в двери. Постояла молча. Ушла, словно унесла с собой немного той силы, той тишины, что наполняет комнату. Нет, конечно, не унесла. Нельзя ни украсть, ни отобрать. Можно получить в дар. Кто она такая, чтобы желать чужих даров? Просто человек. Третья, Девятый, незнакомый молодой заклинатель на одной постели с ее Девятым — всё люди... Пусть они сохранят свои дары. Пусть сохранят.
Реклама: