Тридцать забинтованных дней

Когда юноша пришел в себя, враждебная синь холодных небес уже разбавлено побледнела, пусто замирая во времени разводами мраморной изморози, в преддверии события нового рассвета. Джереми помнил это чувство очень отдаленно, ассоциативно выудив его с далекого берега долговременной, глубинной памяти: так он однажды проснулся ранним утром, и долго лежал в кровати, пусто смотря сквозь потолок на прозрачные призраки молочных звезд, утопших в побелке и в предрассветной полутьме. Встрепенувшаяся внимательность краем глаза цепляла очертания темных объектов, скрывающихся за тенями еще по-ночному свежего сумрака. Вокруг было настолько тихо, что из спальни можно было слышать, как настойчиво тикали массивные настенные часы в гостиной, расшатывая сердечным биением маятника рассохшуюся раму с резными птичками и листьями, нежно выделанных чьими-то заботливыми руками и затупившимся о крепкий нрав кедра, буравчиком. Неизвестно, какой удар оказался последним для них, ушей только донеслось, как маленький заводной ключик мягко выпал из гнезда, и, привязанный к выбоине в уголке рамы, повис на ниточке, качаясь из стороны в сторону, будто босая беззаботная девочка на деревенских качелях, еще влажных от не сошедшей прохлады ночи. Когда проснется дом, матушка, ненароком отрывая взгляд от отдыхающего теста, взведет часы маленьким ключиком снова, но... Тогда маленького Джереми впервые посетила мысль, что время не идет. Верно оно просто замешкалось, поправляя туфельку, прежде чем возобновить бесконечный ход. Оно остановилось, восхищенно разглядывая подножный дивный мир, оно бы и продолжило стоять в замешательстве, уже не пугая удивленного мальчика, затаившегося под флисовым пледом, и неотрывно наблюдало бы за жизнью, пользуясь моментом, когда она спала под тяжелой мокрой шалью инистой росы. Могучее время, точно увлеченный наблюдатель в дендрарии, замерло у его карниза трепетно задерживая дыхание, чтобы не спугнуть спокойствие, не сломать ему легкие крылья. Оно бы точно осталось тут навсегда, если бы Разведчик не услышал, как за мутным треснутым стеклом, заключенным в облупленную оконную раму, начался мелкий, монотонно накрапывающий, дождь. Он и не заметил, как время тихо ушло. Где-то за окном бедно запела краснощекая малиновка, и песня эта разносилась в пустом воздухе, стремительно преодолевая километры беспросветной тиши. С той стороны подоконника сидела и лениво встряхивала слюдяными крылышками сонная осенняя муха; она и не спала, и не летала, и не была поймана в прозрачную ловушку между двумя тонкими стеклами, чувствуя сквозь брешь в отходящем поролоне, как холодный сумеречный воздух хлестко бьется в окна лазарета, и мелодично воет в вентиляционных шахтах, и гуляет по темным трубам, от стены к стене. Разведчик нашел себя в тихой серой комнате, в молчании отдыхающей под вуалью хладного ненастья, наблюдая блеклый, белый свет, недобрый холод которого едва заслоняли легкие лазурные паруса хрупких тканевых занавесок, подметающих полою больничный кафель, местами почерневший от въедчивой грязи. Как правило, ее разносчиками являлись недобросовестные посетители, игнорирующие бесплатные бахилы у входа. Многочисленные подробности просторной залы тонули во мраке, сползшемся по углам, однако Разведчик даже не удивился, когда его блуждающий взгляд споткнулся о четкие очертания больничных коек, стоящих к ряду по ту сторону, тоскливо пустуя подле легких крыльев прозаичных белых ширм. Скаут знал, что им нечего было скрывать от Джереми, некого было прятать под вуалью теней и задержавшейся ночи; рядом с ним не было никого, кто мог бы нарушать кладбищенскую тишь ослепительно белого помещения, померкнувшего в предвкушении нового дня. Придерживая левой рукой голову, крепко перемотанную бинтами, Разведчик мерно выдохнул, невидящим взглядом рассматривая меняющиеся оттенки высоко под потолком. Не до конца проснувшийся мозг соображал неохотно. Скаут не мог вспомнить обстоятельств, при которых он вообще мог попасть в это место. Кажется, недавно между ним и кем-то из "Рэд" произошла небольшая перепалка, потом его убили, а дальше... Тихо хмыкнув, Разведчик попробовал было приподняться, поправиться на кровати и принять более удобное положение. Единственная попытка стоила Джереми горького осознания; крепко стиснув зубы, Скаут тотчас же понял, почему он вообще находится здесь. Одутловатое, обездвиженное тело моментально пронзила сильнейшая, саднящая боль, разверзнувшая пополам ларчик грудной клетки, прокатившись по обострившимся чувствам внутри каждой косточки. Моментально переложив руку на грудь, Разведчик попытался нащупать нечто сквозь толщу бинтов, закутавших тело в медицинскую паутину, но непослушные пальцы лишь вяло погладили обмотку, и соскользнули вниз, сползая на теплую, нагретую остовом Скаута, койку. Собственное тело, которое Джереми мог запросто перебросить через голову на турнике, которое мог отжать пятьдесят раз от пола, или без прыжка подтянуть к перекладине, оно в один момент словно сделалось грузной, размокшей ватой, распластавшейся по жесткой кушетке, с простыней забившейся в складки между матрасом и скрипучим деревом. Не владея собой от ужаса непонимания, Разведчик аккуратно приподнял покрывало, сбитое в ком, стащив его за край, и тихо ахнул, спешно зажав рот ладонью. Там, под пологом одеяла, на маленькой кушетке, придавив пружины и набивку матраса, лежала под перепутанными бинтами, тяжелая гипсовая нога. Сердце юного Разведчика бешено метнулось из груди вон, подпрыгнуло, и пропустило удар. Утопающий в холодном свете небес, календарь, дразняще помахал с противоположенной стены белоснежной страницей, с кровавым ободком поверх цифры два — сегодняшней цифры, неспроста обведенной дважды, и каждый раз новым цветом, хотя насчет этого Разведчик еще сомневался: он не очень хорошо умел отличать посеревшие от утра оттенки фломастеров. Зато крупные цифры не давали юноше сбиться с толку, однако теперь он больше предпочел бы сладостное неведение такой разочаровывающей правде. Сегодняшняя миссия, вопреки специфике работы, была долгожданной и желаемой, и стоящей всех крестиков в карманном календарике. Ибо именно она, спустя кратковременную резню за разведданные, открывала людям дорогу в первые минуты наступившего отпуска. Официально, наемникам надо было ждать до полуночи, ждать, когда вечно следящие очи камер перестанут подмигивать им маленьким, красным, игривым огоньком, и, свесив голову, уйдут на покой, понуро склонив объективы на скрипучих суставах книзу, ждать, пока комнаты с разведданными опечатают, пока ржавые колеса вагонеток закуют в колодки, пока контрольные точки наскоро протрут от пыли и сора, и покроют тяжелыми чугунными люками. Когда говорливые рупоры, висящие на столбах причудливыми яблоками, словно покинет жизнь, когда заглохнут сетчатые уши микрофонов, замолчат надоедливые рты динамиков, тогда, и только тогда наемникам можно будет бежать праздновать, несясь во весь опор через штаб, сбивая и раскидывая по пути все, что плохо лежит, сбочивая ровно висевшие новогодние картины в старинных позолоченных рамках, весело пиная по полу разбросанное сено, углубляясь к самому забытому кабинету, оборудованному под кладовую с тех пор, как наемникам урезали поставки патронов и оружия, ссылаясь на защиту и неизменность их заработной платы. А потом сократили и ее. Попытки бунта увенчались честно данным обещанием "разобраться в кратчайшие сроки", и так как кратчайшие сроки были понятием весьма растяжимым и совсем неопределенным, они, по всей видимости, еще и не думали подходить к концу. Но даже из такой ситуации наемникам довелось извлечь новые плюсы: теперь, когда патроны вполне свободно умещались в ящиках на респауне, им наконец предоставилась возможность, куда можно было сносить всякие бесполезные вещи, такие ненужные в комнатах, но такие ценные для них. Словом, энтузиазм отдельных личностей, стремившихся избавиться от надоевшей одежды или предметов декора за ненадобностью, породил идею создания бескорыстного обменника — большой картонной коробки, всеобщими усилиями превратившуюся в кривую фанерную полку с косо забитыми гвоздями, а потом и в роскошный лакированный прилавок с тремя большими отделами и надписью "вещи в добрые руки". Ох, чего там только не было, от антикварных часов и пыльных искусственных букетов, до дырявых касок, походных сапогов и оберегов, обменник часто видел дни, когда его прочные полки ломились от декораций, а платяные отделы пестрили изобилием оттенков, радуя искушенный глаз, переливаясь всеми красками завешанных костюмов. Там-то Скаут однажды подобрал изрядно ношеную чьей-то бедовой головой мягкую фетровую шляпку , символично украшенную несколькими пулевыми ранениями, в тех местах головы, после попадания в которые выжить бы было невозможно. Неизвестно, сколько у такой реликвии имелось владельцев, или ее прежний обладатель был из тех рисковых ребят, кто любил наряжать манекены, подстраивая собственную смерть и застигая врага врасплох. Во всяком случае, незатейливая вещица, будто все еще горячая в руках, однозначно стоила внимания. Там же мальчик разжился "счастливым беретом" , настолько мягким и нежным, что мальчишка с ним более не расставался, хоть и знал, с чьей головы он был однажды снят. Видеть на наемниках вещи для других классов поначалу было странным и почти неприемлемым для руководителей, обменник даже пообещали прикрыть, но, ограничившись словами, обещали до сих пор. Да и пылкое возмущение вскоре поутихло, наблюдатели решили, что главное, чтобы цвет соответствовал команде, а с этим ни у "Рэд", ни у "Блу" никогда проблем не возникало. А если вещи с чужих плеч мешали двигаться и перезаряжаться, иной раз блокируя доступ к оружию, если шляпы с чужих голов в критический момент могли упасть полями на глаза, если чужие ботинки ломали людям ноги, то это были уже проблемы самих наемников. В обменнике Скауту однажды повезло раздобыть щегольские сапожки на небольшом, деловом, "джентльменском" каблучке. Странные, и угольно-черные, будто шитые из ночных кошмаров, но сим донельзя привлекательные, они чем-то приковывали долгий взгляд, но сколько бы Скаут не спрашивал у коллег о бывшем хозяине подобной вещицы, их происхождение так и осталось загадкой. С виду обувь действительно могла показаться удобной для прогулок и деловых встреч, однако несмотря на доверительный внешний вид, первая попытка пробежаться трусцой закончилась для Джереми растяжением лодыжки. Когда его опухшую ногу вытаскивали из тесных объятий обуви, Разведчик, сдерживая слезы и вскрикивания в глотке, торжественно пообещал себе никогда не снимать стандартную униформу, и как только надоевшему отеку довелось спасть, он радостно переобулся обратно в разношенные кеды, предпочитая их даже мягким тапочкам. Однако щегольские сапожки юноша все равно оставил в шкафу на видном месте, чтобы, как он выражался, "было что надеть на особый случай". Когда наступили первые заморозки, Разведчик, виновато прикусывая губу из-за сделки с собственной совестью, с грустью осознавал, что торжественное обещание все равно придется торжественно нарушить. Случилось это по банальной травме с неосторожной, детской причиной: он обморозил себе пальцы ног из-за того, что шерстяной носок не влез под язычок излюбленных кроссовок. Вдобавок, еще и поскользнулся на заиндевевшем порожке: кедам просто не хватило сцепления. Тогда, сидя на длинной скамье респауна и зашнуровывая бруклинский ботиночек, Разведчик обернулся на уличный термометр, понимая, что несмотря на подобные трудности, осенняя пора в Америке радушно позволяла тем, кто особенно заботится о стиле, выглядеть чудно и дивно. Невзирая даже на горькие песни северных ветров, одиноко воющих в снопах полых стеблей мертвой кукурузы, да изредка перебирающих одеревенелые ветки сухостоя у изгороди. Прикрыв белесые тени былых ссадин на руках стройным рукавом утепленной рубашки, купленной юношей в официальном магазине, да заправив полы брюк в короткие полуботинки на мощной, пружинящей подошве, парнишка подумывал над тем, как он наденет найденный в обменнике, длинный темно-синий плащ с раздвоенной полою, пахнущий серой и керосином даже после многократных стирок, набросив его на ключицы прямо поверх рубашки, как повяжет нежный шарфик выше лежачего воротника, и сердечно распрощавшись со всеми "сэрами", покинет Манн Ко на целый месяц, совершенно законно. Он тогда уедет обратно, воротившись первым рейсом в родимый Бостон, он тогда прижмет к груди заплаканную матушку, да перетолкается локтями со всеми, по-прежнему задиристыми, братьями, и словно в детстве, с визгом начнут они возиться по квартире, ребячась и резвясь, как щенки. А потом, перелистав все семейные альбомы с матушкой, переиграв в футбол и в шашки со всеми братьями, перепробовав все супы, салаты и сладкую домашнюю выпечку из толстенной поваренной книги, он незаметно выпадет из родительского гнезда, и на крыльях самолета умчится в Манхэттен. Выйдет из аэропорта, размахивая худенькой рукой, приветствуя таксиста как родного, распишется за номер в дешевеньком отеле, и упадет спиною на кровать, представляя, как потратит драгоценное время, чтобы посетить на весь мир нашумевшие, достопримечательности. Здесь к его услугам и всемирный торговый центр, блистающий золотом в свете полудня, или метрополитен-музей, художественное наследие которого не оставляло равнодушным даже самого искушенного критика. Джереми мечтал, как яркие ночные огни будут утопать в его ненасытных глазах, пока мальчишка, развесив уши, с наслаждением окунется в атмосферу бродвейских шоу на Таймс сквер, он смеялся, представляя как пойдет пешком через весь бруклинский мост, а на пол пути, смущенный от веселья, будет стоять у бортика с выставленным большим пальцем на вытянутой руке. Там, в Манхэттене, можно было погулять в тумане по еще спящему Центральному парку, держа во вспотевшей ладони стройный зонтик-трость с загнутой ручкой, а еще, а еще там можно пройтись безмятежным дождливым утром по безлюдной мостовой, ненароком цокая набойками джентльменских каблуков по мокрым каменным плитам, мощеных булыжником, выходя из номера отеля еще сонным до ближайшей булочной, чтобы переброситься парой фраз с милым продавцом, и откусить сахарную корку со свежайшего сладкого синабона, еще теплого, только из печи. И вот, Разведчик медленно дышал, чувствуя, как бедное сердечко разрывается на части, осознавая, сколько на самом деле планов осталось похоронено под трухлявыми бинтами. Скаут был уже не в том ментальном возрасте, в котором он однажды пришел сюда; время, оставив оболочку неизменной, смогло мучительно состарить душу Разведчика, и вот юноша уже даже не отторгал мысли о том, что начинает часто задумываться об одежде, которую носит, или о том, как уложить отросшие кудри под берет, так, чтобы волосы лежали плавными локонами, а не разбредались как попало, пушась во все стороны холодным русым облаком, красивого цвета "коричневого от Радигана Конагера". Так и сейчас, ситуация, которую он еще несколько лет назад принял бы с яростью, ныне оставляла въедчивый отпечаток неприятного шока, перемешанного с пустотой, исходящей изнутри, вея могильным холодом от еще теплых планов, в один момент уничтоженных таким грубым, но решительным, росчерком пера в больничной карте. Казалось, что вместе с несбыточными отпускными, была погребена заживо драгоценная частичка его души, еще брыкающаяся на дне мозга, поспешившего притвориться мертвым. Юноша задумчиво провел пальцами по сползшей краске бортика кушетки, ощущая холодной кожей неровную фактуру бедности ограниченного финансирования, худые лапы коего добрались и до такого важного стратегического объекта. Высокая койка жалостливо скрипнула, стоило мальчику едва повернуться на ней, в поисках нового положения для затекшего тела. Мягкий поролон под местами порванной наволочке, зиял глубокими лунообразными дырами по форме коротких, но крепких, мужских ногтей, выглядывая из-под обивки, похожей на искусственную кожу. Худые ноги дешевой кровати, казалось, стремились сбросить пациента с кушетки, они будто дожидались, когда Разведчик переложит центр тяжести на один бок. И пусть упасть с такой койки было действительно просто, Скаут, повертевшись еще немного, внезапно для себя понял, что при всем желании этого не сделает. Он был привязан, примотан к кровати чистой простыней, довольно свободно, чтобы повернуться, и недостаточно, чтобы выпасть. Видимо, так на нем сказался прошлый опыт, может, собственный, может, он в очередной раз стал жертвой наблюдений хозяина обители. Парнишка сделал рывок, и старая койка строптиво оторвала все три ножки от пола, когда, повинуясь толчку, накренилась вправо. По всей комнате с веселым визгом прокатился звучный лязг, будто железные суставы напросто сломались, будто прутья каркаса не выдержали таких настойчивых попыток вандализма и лопнули. Скаут и сам чуть было не вскрикнул, когда вестибулярный аппарат настоятельно ударил по мозгу вестью о том, что они падают. Разведчик осознал себя уже в моменте, когда приготовился к тому, что опадет на пол, вместе с комнатной пылью, вместе с незваными листьями, украдкой проскользнувшими в форточку. Тогда, хватаясь руками за душный ночной воздух, застоявшийся в просторной комнате, юноша, безысходно и нелепо взмахнул ими, как крыльями, словно действительно поверил в то, что мог взлететь. Искусственно созданный ветер сдул по полу белесые голубиные перья, пододвинув их немного ближе ко тьме, перед глазами слабо мелькнула нервная вспышка, и тотчас же потухла, оставив в напоминание о себе разорванный капилляр, растекшийся по белку пушистыми красными дорожками, напоминающие еловые ветви, обросшие шерстью кролика. Быть может, юноша даже зарисует это, если ему позволят иметь при себе бумагу и карандаши. Кажется, Скаут знал, что в лазарете даже такие средства самовыражения могут отбирать, оставив из всех развлечений лишь окно, и моления Господу о том, чтобы окно не запорошило ранним осенним снегом. Знал, но по некоторым причинам, не мог точно сказать, помнил ли он это как рассказ, или знал, как пережиток собственного прошлого. Джереми зажмурился. Кровать была на месте. Скрипучая и недовольная, но уже смирившаяся с нетерпеливым седоком, она, словно ворчливая лошадь, наклонила голову к сухой, выщипанной гусями, траве, и безрадостно везла на себе Разведчика, зная, что эти вожжи слишком крепкие, что его кнуты слишком гибкие, что его принципиальность слишком педантичная для того, чтобы просто оставить несносное поведение без должного наказания. Иногда собственное воображение только развлекало юношу. Иногда, что выработалось из-за специфики работы, парнишка знал, что не испугается остаться один, гарантируя себе, что точно не сойдет с ума. Живой собеседник, хоть и был ему приятен, не всегда был нужен. Воображение, казалось, могло заменить все, могло придумать всех, могло расставить все точки и сделать владельца довольным. И пусть Джереми мог быть счастливым только в собственных сюжетах, стеклом бьющихся о жесткие границы реальности, эти сценарии параллельных миров о чем-то несбыточном настолько его окрыляли, что юноша все равно продолжал придумывать их. Вот здесь он неторопливо идет под руку с "той милой продавщицей из школьного буфета", непринужденно рассказывая занавесочные истории внимающим ушам, и любуясь, как теплый июльский бриз ласкает волнистую челку, отросшую, но так мило спадающую ей на узкие, по-кошачьи зеленые глаза. А вот здесь Джереми тихо болтает со своим соседом по парте, и пытливо смотрит в лицо любопытному мальчишке, открывая рот, чтобы выдать ему свой самый большой секрет. В этом идеальном сценарии, от Джереми, конечно же, никто не отвернется; вот в следующем кадре ребята уже сидят на суку развесистого вяза, волнующегося под ласками ветра, и едят мармеладных мишек грязными руками. Их ладони уже надрезаны стеклом. Они уже скрепили клятву. А в вот в этом, любимом для Скаута, сюжете, Джереми взволнованно ищет свое место в пятом ряду от площадки стадиона, ненароком толкаясь, извиняясь, и снова толкаясь, и вскрикивая от того, что один тучный мужчина постоянно наступает ему на ногу, но сохраняя оптимизм, юноша вежливо просит уступить дорогу до своего места. Подумать только, цены на такие близкие к полю сиденья просто сумасшедшие! Джереми бережно вынимает из сумки продолговатый футляр для очков, и приоткрывает его холодными пальцами, доставая полукруглые линзы в тонкой алюминиевой оправе за дужку. Не может же он пропустить такое зрелище, сегодня отбивать будет сам Рональд Рагби — его кумир и самая настоящая восходящая звездочка бейсбола. А рядом с Джереми сядет тучный высокий парень, и попросит юношу, очень вежливо, уступить ему свой подлокотник. Джереми, конечно, согласится, и будет приятно удивлен, что благодарный сосед однажды предложит Разведчику соленых орешков, в смеси с пикантными кукурузными чипсами. А потом... на поле выйдет он. Волосы причесаны, зализаны назад спортивным гелем, молодое лицо утопает в солнечных лучах, а рельефные мышцы блестят от масла и пота. Его ослепительная улыбка переливается бриллиантами в сценическом свете прожекторов. Он подмигнет восхищенной публике, и каждая поклонница, перевесившаяся на половину через изгородь первого ряда, адресует этот жест себе. И Рональд замахнется, но (о, вот же неудача!) Мяч полетит прямо в изумленную толпу! Последнее, что запомнит Джереми об этом дне — привкус арахиса, соленой кукурузы и масла на корне языка, и маленький бейсбольный мячик, стремительно приближающийся к лицу. А придет в себя он уже в больнице, обмотанный также, как сейчас. И тогда Джереми заговорит с хорошенькой медсестрой. И тогда, заслышав незнакомый голос, в его палату влетит испуганный Рональд Рагби, и кинется юноше на шею, искренне прижимая ошеломленного фаната к часто вздымающейся, широкой грудной клетке, и заплачет, счастливо взмолившись о том, что Джереми остался жив. И тогда Разведчик в первый раз увидит Рональда не звездой с экрана, а юным, растрепанным мальчиком в длинной серой толстовке, запомнив его хорошеньким и искренним, не похожим на других напыщенных индюков из телевизионных передач. Здесь некому показывать лицемерие, выдавая оное за добродетель, здесь нет камер, режиссеров, операторов, специалистов по звуку и освещению... Они будут одни, и лишь солнышко, готовясь спать, увидит, украдкой проползая лучом по подоконнику, как в полной тишине и безлюдье, Рональд смущенно поцелует Джереми. Разведчик влюбленно выдохнул. Проведя рукой по лицу, залитому краской, мальчик разбито улыбнулся, когда понял, куда на самом деле завела его фантазия. Эти миры, начинаясь с "а вот если..!" уже намекали на несбыточность всего, что будет происходить в их реалии. И тем не менее, события, крутящиеся вокруг мальчика, были настолько приятными, что оставляли оттенки сахарина на покрасневшем, влажном языке, когда улетали в архив долговременной памяти. Мальчик блаженно прикрыл пульсирующие веки. Конечно же, что бы не случилось, он знал, что никогда не останется один. Последний сюжет, так живо всплывший в головушке, несколько напоминал горькую реальность, и как бы извиняясь за это, бестелесным жестом погладил юношу по руке. Собственные мысли любили гулять на вольном выпасе, разбредаясь по комнате белоснежными овечками, также блея нечто невнятное, бессвязное и певучее, также резво прыгая через мысленные барьеры, также учтиво не выходя из рамок, послушно не вылезая из окон, не пытаясь спрятаться в вентиляционные шахты. Представления визуальных мыслей было даже забавным, но Разведчик чувствовал, что сейчас и они боязливо попрятались, с певучим блеянием забились под подушки, в щель между шкафом и стеной, заскребли копытцами под плинтусом, сгрудились облачной армадой под кроватью, смотря десятками голубых глаз на закрытую дверь, чувствуя за ней чье-то незримое, настойчивое присутствие. Рассеяв мысленные тучи, Разведчик, загнав своих овечек обратно в воображаемый хлев, и не прилагая больших усилий, поспешно вернулся обратно в реальность, где снова остался наедине с дверью, и спешно приближающимся силуэтом по ту сторону. Разведчик едва мог слышать шарканье мягких подошв по полу, едва мог видеть под дверью тоненькую полосочку ярко-желтого света, разлившегося далеко по коридору. В один момент, сама собой опустилась ручка, и дверь толкнули от себя, впихнув ее в затененные недра комнаты, тотчас же окунув все тайное в ослепляющий свет. Знакомая фигура стояла по ту сторону двери, и кажется, устало улыбалась ему.