Будешь ли ты жить для меня? 39

Реклама:
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
ФРЕНДЗОНА

Пэйринг и персонажи:
Валера Диджейкин/Мэйк Лав, Мэйби Бэйби, Кроки Бой
Рейтинг:
NC-17
Размер:
планируется Макси, написано 78 страниц, 10 частей
Статус:
в процессе
Метки: AU Hurt/Comfort Songfic Underage Нелинейное повествование Нецензурная лексика ОМП ООС Повседневность Психология Романтика Сборник драбблов Селфхарм Юмор

Награды от читателей:
 
Описание:
— Для меня, как для тупого ничтожного подростка из неблагополучной семьи, ещё и с пометкой «псих» в карточке, все пути в лучшую жизнь закрыты. И важной причиной, по которой я пытался умереть, была даже не чертова Мэйби, не умеющая нормально объяснять, что она хочет, чувствует и думает, представь себе, а полное отсутсвие смысла в моей жизни.

Посвящение:
Валере не Диджейкину, псина ты сутулая.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
своеобразное дополнение-продолжение к фанфику «пожелай мне реже влюбляться» (https://ficbook.net/readfic/8517176). изначально был задуман как сборник драбблов, в последствии стало что-то по типу: «автор захотел — автор сделал», поэтому сейчас это сборник, как полноценных глав, так и драбблов на три-четыре страницы.

иногда Вам будет казаться, что 90% главы — это вода. ну так вот, это неправда. именно в этой «воде» собрано всё то, через что я хочу донести вам особую атмосферу особого мира.

очень важная оговорка: я не шипперю Глеба и Руслана, и вообще эта история, эти драбблы не имеют никакого отношения к реальным людям. я пишу про придуманных ребятами персонажей. )0) в принципе, все мои работы по френдзоне о придуманных персонажах.

прожигающая пустота.

22 февраля 2020, 22:44
Мэйк лежал на кровати в своей комнате, бессмысленно пялясь в потолок уже который час подряд после очередной сильной ссоры с матерью. В последнее время они часто спорили и всё чаще по пустякам, где, казалось бы, уступи немного — всё равно ничего не потеряешь, зато не поссоришься, но Мэйк не хотел. Он устал. Устал от осознания того, что для матери он обуза. Не сын, не родной человек, не кто-то важный, а словно мешок дерьма, мешающий жить своей вонью и мерзостью, что поскорее хочется выкинуть и позабыть. Словно это не по её вине сейчас он здесь — дышит и существует. Не живёт, нет, он давно умер, но продолжает существовать, каждый день пытаясь состроить из себя живого: зомби, не иначе. Словно это не она его по своей собственной воле родила, а он сам захотел появиться на свет, ещё и её заставил себя родить. Нет, если бы ему там давали право голоса, он бы ни за что не захотел появляться. Он предпочел бы остаться где-нибудь в небытие, чем вот так вот оказаться заточённым в этом мире и быть вынужденным каждый день снова и снова умирать, всё никак не удосужившись помереть окончательно, чтобы не только душевно, но и телесно ощутить отсутствие каких-либо ощущений и, наконец-то, перестать дышать. Чтобы сердце, так трепетно стучащее в грудной клетке, наконец, остановилось и успокоилось, давая отдохнуть. Навсегда, между прочим. Мэйк всё лежал и лежал, не засыпая и практически не думая ни о чём: он только глядел на непонятно откуда взявшиеся на потолке грязные пятна и редко моргал. Хотелось простого человеческого умереть. Он долго и упорно уверял Валеру в том, что наконец-то обрёл смысл жизни и теперь искренне рад тому, что имеет возможность жить полноценно, но себя, себя-то, самое главное, он не смог в этом обмануть. Не смог заставить поверить в эти наивные светлые слова — ему давно уже не была свойственна наивность. Однажды потеряв смысл жизни, сбившись с ориентира, человек никогда более не обретает его, потому что так было всегда. Так было со всеми, и это погубило огромное множество людей. Мэйк не был исключением. Ему впервые за последнее время хотелось снова взять в руки лезвие и такими привычными движениями хорошенько полоснуть себя по старым, зашитым шрамам, чтобы кровь хлестнула во все стороны и чтобы её уже было не остановить. Чтобы на этот раз его не успели спасти и буквально вытащить с того света, ведь ему там понравилось. Но он обещал Валере. Обещал, что больше никогда в жизни не возьмёт в руки лезвие и никогда больше не нанесет себе вред, ведь он полюбил жизнь. А раз полюбил, то почему же так хочется кричать от пустоты, что так внезапно придавила, не давая вздохнуть полной грудью? Почему же так хочется просто исчезнуть — раствориться в воздухе, словно никогда и не было? Почему же на глаза снова и снова наворачиваются слёзы, как только он начинает думать о недалёком будущем? Мэйк мог бы и нарушить данные обещания, ведь мёртвым абсолютно всё равно на обещания — у них нет совести, если бы ему не было ни капли жаль Валеру, который так переживает за него. Жаль, не больше. Вот уже как неделю Лав понимал, что утратил любые способности чувствовать что-то большее, чем жалость — к себе или к остальным. Он хотел любить, хотел вновь ощутить эти сшибающие с ног чувства, заставляющие кипеть кровь и всю душу целиком, клокочущие внутри, выворачивающие всё самое сокровенное наружу, заставляющие понимать, что ты всё ещё жив, но внутри, как назло, зловеще звенела пустота, с каждым днём поглащая всё сильнее и сильнее. Не осталось даже ничего сокровенного — абсолютно ничего. Разрастающаяся апатия лишний раз давала понять — Мэйк достиг края: он начинает разлагаться ещё при жизни. Удивительно, как в его теле ещё не поселились черви. Он лежал неподвижно: тело не слушалось и, несмотря на то, что он хотел бы встать и что-нибудь начать делать, он по прежнему продолжал лежать в том же положении, в котором и упал на кровать часа три тому назад. Ему даже начало казаться, что вместе с ним остановилось и время: за окном всё ещё, как и утром, было светло, на телефон не приходило никаких уведомлений, никаких сообщений ни от Валеры, ни от Димы, а за дверью Мэйк давно уже перестал различать неторопливые шаги матери, которая должна была собираться на работу. Всё в мире для него замерло и прекратило существование, оставаясь лишь вязкой иллюзией. Мэйк был уверен, что всё это — иллюзия, и, должно быть, он умер после первой же попытки самоубийства, а сейчас пребывает в своём персональном аду. Это так, вступительное представление — самое-самое начало, и совсем скоро произойдёт что-то похуже. Иначе он не мог объяснить, почему ему так натурально плохо. Слёзы сами по себе стали скатываться по щекам и падать на подушку, оставляя на наволочке маленькие мокрые пятнышки. Мэйк поначалу их даже не замечал, но когда дорожки от слез стали стягивать кожу, он сильно удивился, как бы наконец вырываясь из недолговременного помутнения. Дыхание сбилось, и больше всего на свете сейчас хотелось захлебнуться собственными слёзами: никто бы не предотвратил эту смерть, пусть она бы и была слишком жалкой, но, как назло, Мэйк продолжал шмыгать и существовать. Шрамы на руках зачесались с такой силой, что Лав окончательно выпал из оцепенения и сумел пошевельнуться. Отросшие, нестриженные ногти входили в кожу глубже, чем должны были, и оставляли сначала едва заметные, но с каждым новым движением всё более и более красные следы. Мэйк не мог остановиться и буквально раздирал свою кожу, не давая себе полноценного отчёта в своих действиях. Через несколько мгновений запахло чем-то металлическим и настолько привычно неприятным, что Лав даже остановился и приподнялся на кровати, переводя расфокусированный взгляд на руку и ногти. Незначительное количество крови выступило из разодранных участков кожи и оказалось сбито под ногтями. Мэйк скривился и одернул рукав худи, скрывая это безобразие от своих глаз. Внутри него что-то сжалось, как будто какая-то пружина была вот-вот готова выстрелить, но всё медлила почему-то. Должно быть, она что-то задумала. Он встряхнул головой и вскочил на ноги. Сердце в груди колотилось немыслимо быстро, и Лав чувствовал каждой клеточкой организма, как оно пытается вырваться на свободу. Да, вне его тела ему будет гораздо лучше. Сердце явно на его стороне, и само не прочь отдохнуть, но кто-то не даёт ему остановиться — оно ведь и само подневольное. В момент стало так страшно неизвестно от чего, что Мэйк вздрогнул и обернулся на дверь, пристально вглядываясь в неё. По спине пробежал неприятный холод, а во рту в мгновение ока пересохло. Ещё секунда, и он схватил с прикроватной тумбочки пачку сигарет и быстрым шагом выскочил из комнаты. Матери в квартире не оказалось. Стало быть, Мэйк действительно пролежал пару часов, не обращая ни на что внимание, а значит, он окончательно слетел с катушек. Быстрыми движениями Лав натянул кеды, не завязывая шнурки, и вылетел из квартиры, так и не закрыв за собой дверь на ключ и напрочь проигнорировав существование куртки. Он рвался на холод. На этот спасительный мартовский мороз, заставляющий неметь конечности. Ему это было необходимо, потому что только холод отрезвлял. Только он помогал ощутить что-то настолько ужасное, настолько пугающее, что не оставалось никаких сомнений — Лав всё ещё существует, он всё ещё держится за мир. Мэйклав буквально вываливается из подъезда, чуть не падает на подходящую к двери пожилую женщину и спешит уйти как можно дальше от своего дома в неизвестном ему самому направлении. Точнее направление то известное — он исходил тут все большие дороги и маленькие дорожки, так что знал этот район даже лучше, чем расположение шрамов на своих руках, которые он разглядывал слишком часто. Неизвестным оставалось лишь то, куда он всё-таки решит свернуть — ноги сами несли его максимально петляющим ходам. Он идёт с одной только целью — потеряться где-нибудь между однотипных многоэтажек. Забрести в такой глухой переулок, где его никто и никогда уже не найдёт, даже если очень сильно того захочет. Он всё идёт и идёт, не разбирая дороги, не замечая того, что его чуть не сбивает выворачивающий на светофоре автомобиль, потому что Мэйк перебегает улицу на красный. Ему сигналят, ему кричат со своих мест обеспокоенные пешеходы, но самому Мэйку настолько плевать, что он даже ни разу не оборачивается. Холодно. Чертовски холодно и хуево. Сейчас бы где-нибудь раздобыть пистолет, приставить его ко лбу и спустить курок, чтобы лишь выстрел прорезал тишину. После такого его уже точно не спасут. Никто не спасёт, даже сам Господь Бог. Потому что он самоубийц не любит. А они и сами-то ведь его не любят. Выходит, что это честно и даже вполне себе справедливо. Но это, конечно, смотря с какой стороны посмотреть. Зубы клацают от холода — презабавное явление. Мэйк до последнего думал, что стучащие зубы — это художественные вымыслы, но пробирающий до дрожи холод ясно давал понять, что Лав ошибался. Он, наконец, останавливается в одном из дворов, плюхается на ледяную скамейку, усыпанную тонким слоем снега, и достаёт чуть мятую пачку. Выуживает оттуда сигарету, крутит пару секунд её между пальцами, как бы разглядывая, и, наконец, подносит ко рту. Из недр кармана джинс выуживает зажигалку и спустя ещё пару секунд затягивается. Одеревеневшие пальцы едва ли слушаются, ноги гудят так, что, кажется, ещё чуть-чуть, и откажут, но в целом, становится лучше. И пусть он закашливается до выступающих из глаз слез и першения в горле, внутри словно что-то отпускает. Становится так спокойно. Лав снова не спеша затягивается и вдруг начинает очень громко смеяться, и смех этот постепенно переходит в такой истерический хохот, что Мэйку приходится прикрыть лицо одной рукой. Всё тело потряхивает, как в лихорадке, а Мэйк всё смеётся и смеётся. До боли. До ужаса в собственном сознании. До помутнения перед глазами. Вскоре он всё-таки выдыхается и подавленно затихает, как пойманный зверь. Горло сдавливает, и Мэйк шире раскрывает рот, чтобы банально вдохнуть больше воздуха. Получается плохо. Он задыхается. Через пару минут дыхание приходит в относительную норму, и Лав опять падает на скамейку. Выкинутая в снег во время приступа сигарета серым пятном отражается на удивительно белом снеге, который невообразимым образом ещё остался в этом богом забытом дворе. Пальцы ног и рук немеют, как и кончики ушей, и Лав наконец-то это ощущает слишком отчетливо. Настолько, что снова вскакивает и быстрым шагом направляется к подъезду. Набирает первый попавшийся на ум номер квартиры, ждёт, когда гудки сменятся достаточно приятным женским голосом, и хрипло, пытаяясь хоть что-то внятное выговорить замёрзшей челюстью, просит открыть подъездную дверь, так как он по невнимательности своей забыл ключи. Добрый человек открывает, и Лав влетает в здание, поднимаясь на пятый этаж — лишь бы подальше от входной двери и поближе к батареям. А батареи в хрущевках, как известно, чуть живые, но даже за них Мэйк цепляется, как за соломинку утопающий, лишь бы хоть немного отогреться. Внезапно к Мэйку приходит осознание всего ужаса сложившейся ситуации, всей её абсурдности. Не только того, что он замёрз так, как никогда прежде в жизни, и не чувствует, как сильно покалывает в отогревающихся конечностях, но и того, что он чертовски (комично!) боится оставаться один, потому что каждый ебаный раз, когда он остаётся в полном одиночестве, происходит что-то, подобное только что произошедшему, и Мэйка это порядком пугает. Пугает тем, что это происходит как будто бы вовсе и не с ним. Как будто бы кто-то ведет его, как безвольную куклу, по переулкам, а потом заставляет смеяться — громко, неестественно и надломленно. Он дрожит. И от холода, и от страха, и от подступающих к горлу слёз. Становится невыносимо гадко от самого себя — он настолько жалкий, настолько бессмысленный, настолько поехавший, что не может даже контролировать себя и свои эмоции. Он абсолютно не управляет собой и своей жизнью. Он поломал панель управления и теперь, быстро загибаясь, плыл по течению, ведомый кем-то со стороны. Если бы только Валера был сейчас рядом, то Лаву точно было бы не так плохо. Диджейкин в его жизни, как единственный лучик света, как сам господь бог, который настолько сильно любит людей, что готов уподобиться им — больным и немощным. Даже помогает даже таким убогим и ущербным, как Мэйк. А Лав на все сто процентов уверен в том, что убог и ущербен. Хочется прикоснуться к Валере и почувствовать теплоту его рук на своей спине. Хочется беззаботно уснуть в его объятиях и, если всё-таки не умереть, таа не думать вообще ни о чём. Хочется видеть его прекрасную улыбку, глядя на которую и сам начнешь улыбаться невольно, слышать его заливистый смех, чтобы точно также рассмеяться вслед за ним и вдруг почувствовать, как легко на душе. Как все проблемы, все душевные муки, вся хуйня исчезает в мгновение, потому что любовь Валеры чувствуется в каждом его действиии и окрыляет по-настоящему. Рядом с ним хочется уверовать хоть в самые безбашенные мечты, в то что, всё хорошо, но как только Лера уходит, Мэйк снова погружается в мрак и блуждает по закоулкам собственного пошатнувшегося разума. И с каждым разом заходит всё дальше и дальше, глубже и глубже — открывая перед собой очередные кошмары и воплощая их в реальность. Сам для себя же… Мэйк снова плачет. Непроизвольно — он этого не хотел, но нервы уже просто не выдерживают. Ну почему он не может быть нормальным? Ему стало бы намного проще жить, может быть, он даже никогда бы не задумывался о возможности лишить себя жизни. Едва ли отогревшимися пальцами Мэйк находит телефон в кармане и, не попадая по нужным клавишам клавиатуры, долго печатает незамысловатое сообщение. Потом долго и пристально смотрит на него, как будто пытаясь прожечь дыру в экране, перечитывает по сотне раз и тяжело сглатывает. За какие такие грехи Валеру наказали любовью к нему? Валера Диджейкин был достоин самого лучшего человека на планете (конечно же после него самого), а кого получил? Мэйклава! Самого ненормального и невозможного человека, который обязательно испортит ему жизнь, потому что доставит такое количество проблем, которое чисто физически не возможно решить. Как бы сильно того ни хотелось.

Валера, ты занят? Можешь, пожалуйста, придти ко мне? Хотя бы на час

Мэйк прикусывает и без того саднящую губу и, зажмурившись, тыкает на «отправить». Он бы позвонил, чтобы прямо сейчас услышать его голос, но в таком состоянии лучше отправить сообщение, чтобы не заставлять парня волноваться лишний раз. Ведь если Лера узнает, как Мэйку сейчас плохо, ему станет в разы хуже. А Мэйку Валеру жалко. Выключает телефон и кладет его себе в карман, нервно сжимая пальцами края худи. От волнения голова кругом идёт. Уведомление о новом сообщении не заставляет себя долго ждать, и Лав снова смотрит на экран смартфона.

Что-то случилось?! Я могу позвонить?

Морщится от нового приступа неприязни к себе. Ну вот, он опять заставил Валеру беспокоиться, хотя и хотел просто чтобы он побыл рядом. Хотя бы пять минут.

Нет, всё хорошо. Я просто подумал, что мне бы хотелось напоить тебя чаем.

Мэйк улыбается по-идиотски широко и пытается утереть скатывающуюся по щеке слезу, но лишь сильнее размазывает. Тихо всхлипывает и прикрывает ненадолго глаза. Его Валера самый заботливый. Он определённо самый лучший человек из всех, что вообще когда-либо жили на этой планете, и Лав представляет, как он обнимает его. Как рукой бережно треплет по волосам и подмигивает, смеясь, чтобы хоть немного приободрить. Как при этом появляются милые ямочки на его прекрасных щеках.

Приглашение на чай от самого Мэйка? Ого, апхахахпх Ты думаешь я смогу такое пропустить? Я скоро буду))

Счастье разливается теплом по всему телу и греет в отличии от батареи по-настоящему. Мэйк тут же вскакивает и, не помня себя от радости, забывает про холод. Выбегает на улицу, оглядываясь и пытаясь прикинуть, сколько ему идти до дома, а в голове лишь одно: как бы скорее оказаться у себя, чтобы успеть чай поставить до его прихода, а если чая дома не окажется, то в магазин сходить. Ещё и чего-нибудь к этому самому чаю прихватить. Что-нибудь сладкое, ведь Лера любит сладкое. Мэйк не думает уже ни о своей ничтожности, ни о своих проблемах, ни о смысле бытия — все его мысли заняты одним только человеком, и это, на удивление, даже не он сам. Лера уже давно говорил ему, что пора бы переключиться с поедания самого себя на что-нибудь другое, более полезное, и Лав, наконец, последовал этому совету. Он все уверял себя в отсутствии каких-либо чувств, кроме жалости, но у него не было её к Валере. Как можно жалеть бога? Своего идеала? Он жалел только себя и всё никак не мог понять, что такого Лера нашёл в нём — ненормальном и сломанном изначально? Почему выбор пал именно на него, а не на кого получше? Это была не жалость, а самая настоящая привязанность. Он не мог представить себя и свой день без Валеры, настолько сильно тот был ему необходим. Порой он заменял ему даже кислород. То была жестокая больная привязанность. На другую сломленные люди не способны. А потому в следующий раз, когда Мэйк подумает про жалость к кому бы то ни было, кроме себя, он должен дать самому же себе пощёчину. Потому что врать, как минимум, очень некрасиво.
Примечания:
да, я был вынужден уйти на так называемый отдых, чтобы хоть немного восстановиться. возратиться я хотел с чем-то либо горячим, либо весёлым, но вернулся с этим. причём изначально этой сцены предусмотренно не было, так как она слишком стекольная, но она родилась сама. думаю, вам понятно, насколько хорошо я отдохнул.)
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.
автор
не вернусь
>**Writer112**
>Отдохнул ты (или вы, как лучше?) явно круто!))

можно и так, и так, мне непринципиально.)
а отдохнул — да, круто. надеюсь, заряда на этот раз хватит на дольше, чем обычно.)
Реклама:
Реклама: