"Н"

Долгое время Ричард не чувствует ничего, кроме бесконечного холода, что пробирается под кожу и от которого внутренние органы скручивает в одну большую спираль. Причина не в плохом отоплении: за окном вовсю разгорается пышной красотой май, завоевывает брошенный город зеленью, а он все еще стучит зубами и ежится в кресле или на диване. Норт когда может терпеливо кутает его в теплые пушистые пледы, подкладывает грелки, регулярно делает разнообразные уколы. Ричард никогда ей не жалуется, предпочитая дрожать в одиночестве, но она всегда знает, когда именно ему становится совсем невыносимо. Если бы Ричард не знал ее, то подумал бы, что Норт снова включила свои программы, ответственные за считывание жизненных показателей у людей, но она никогда бы так не поступила. Во всяком случае, не ради него и его психосоматических болячек. К августу Ричарду становится лучше, хотя, конечно, «лучше» — это сильное слово. Из конечностей его слушается только левая рука, и та частично, он прикован к креслу, прикован к Норт, которая не отходит от него ни на шаг за редким исключением. Ему не под силу даже самые простые задания. Чтобы снова научиться есть самостоятельно, а не через трубочку или с рук Норт, что беспрекословно кормила его как ребенка с ложечки, ему потребовалось несколько месяцев. Передвигаться по квартире не получается до сих пор, хотя Ричард не оставляет попыток и продолжает пытать свое инвалидное кресло, дергая за колесо левой рукой. Ричард старается не думать о том, что самая большая цель, которую он может себе поставить в ближайший год, звучит особенно унизительно: даже не «ездить в туалет и садиться на унитаз самостоятельно» а просто «доехать до двери в туалет». Ричард надеется, что Маркус найдет их не самое секретное логово и прервет, наконец, его жизнь, но противоречиво хочет продолжать жить дальше. Даже так. Ричард не способен даже мелодраматично убедить Норт в том, что она зря тратит на него свою жизнь по той простой причине, что состояние ее биокомпонентов почти идеальное. В текущих условиях Норт может прожить три долгих человеческих жизни, и ее устраивает перспектива потратить год, пять, десять или даже двадцать лет первой своей жизни на него. — Я буду с тобой до конца, — не устает повторять Норт, и Ричард ей верит, потому что хочет этого. Ричард до сих пор не знает наверняка, откуда взялось это желание быть с ней рядом. Может быть, он сошел с ума? Может быть, на него так повлияла та «сыворотка послушания», что ему вкололи в лагере? Может быть, он просто не хочет умирать в одиночестве, как должен был? — Я буду рядом, пока ты не перестанешь дышать, — Норт произносит эту фразу всегда холодно и почти равнодушно. Наверное, ей кажется, что так он не сможет разгадать ее. Ричард до сих пор не может поверить, что андроиды умеют обманывать сами себя, не задумываясь, что сам занимается тем же самым. Он убеждает себя в том, что ничего не почувствует, если однажды Норт не вернется в маленькую полупустую квартиру, где бессистемно по углам навалены вещи, которые она посчитала необходимыми или пригодными для его комфортного существования. И тем не менее он ждет ее возвращения с нетерпением, выискивая ее силуэт на дорожках за окном, предпочитая это бессмысленное в своей непродуктивности ожидание любой книге, любому развлечению, которое ему доступно. Он ждет ее как верный пес, потому что разучился делать что-либо еще. Но это не значит, что Ричарду нравится все, что она с ним делает. Иногда — не часто, но тем не менее, — Норт мастурбирует ему. По злой иронии судьбы Ричард ощущает больше, чем должен был бы в своем состоянии, и это делает происходящее еще больше похожим на жестокую шутку. Может быть, это она и есть. Вот и сейчас Норт, раздев его, после секундного замешательства берет в ладонь член и в несколько простых движений добивается физического отклика. — Не надо, — кто бы мог подумать, что ласка от нее будет ломать его куда эффективнее и быстрее, чем любая пытка. — Пожалуйста. Это звучит жалко. — Замолкни, — рявкает Норт в ответ. — И не смей ко мне прикасаться. Как будто Ричард может позволить себе пойти на такой риск и потенциально потерять единственную худо-бедно работающую конечность. Он с привычной покорностью опускается спиной на подушку. Ричард думает о том, что не выказывает даже вербального сопротивления потому, что Норт вместе с витаминами и лекарствами украдкой вкалывает ему ту самую «сыворотку послушания». Ричард думает о том, что «сыворотка послушания» — это удобное оправдание любому его действию или бездействию, хотя иногда он забывает им пользоваться и просто переживает то, что происходит с ним. Норт раскидывает его ноги в стороны под какими-то безбожными углами, чтобы удобнее сесть. Она смотрит ему в глаза и дрочит его член, всегда угадывая, где и как нужно дотронуться, когда массировать яйца, когда замедлиться, чтобы добиться желаемого эффекта: отдалить оргазм или приблизить его. — Нор... — она обрывает его на полуслове, затыкая рот ладонью, расчетливо вжимается коленом ему в промежность. Он кончает, заливая спермой ее пальцы и низ своего живота, и Норт мимолетно проводит ладонью по клейму на его бедре. Ричард не может этого чувствовать, но все равно замечает всякий раз. Или это она сама позволяет ему видеть? Правда давно смешалась с самообманом и ложью, но их обоих, похоже, это устраивает. Это все еще жизнь. Норт легко, будто он ничего не весит, поднимает его с дивана и уносит в ванную, чтобы омыть его тело водой, что по консистенции и едкому запаху ближе к антисептику, чем к настоящей воде. Ричард расслабляется и успокаивается. — Маркус перестал нас искать, — говорит он. — Я прав? Норт отводит взгляд. — Может быть. После того случая в мае он больше никого не присылал, — она делает короткую паузу. — А что, тебе бы хотелось, чтобы Маркус пришел за тобой? Ричард отвечает честно, снова возвращаясь к своим любимым оправданиям. «Это все сыворотка». — Нет, не хотелось бы. Ведь тогда ты не сможешь остаться со мной до конца, правда? Он криво ухмыляется, когда во взгляде Норт безошибочно угадывает удивление.