Как в песне ЛСП

***

Антон закатывает глаза. И будь у них возможность, они бы рухнули кубарем прямо в пятки. Потому что ну какого хуя, а? Как можно быть таким охуенным и долбоёбнутым одновременно? Шастун вот разумно считал, что это невозможно, пока — оп — и это чудо с огромными глазищами на своём пути не встречает. Взгляд Арсения — это вообще тема отдельная, и первое, за что внимание цепляется. Завораживает до чёртиков. Он этими глазёнками хлоп-хлоп, а человек уже на него квартиру переписывает и слюни подтирает, пока для них тазик несут. Мистика. И Антоха переписал бы, переделал в совместную, блять, собственность — чтобы завтраки по утрам и совместные походы в душ, ясен пень, исключительно в целях экономии (всё как у людей), если бы только эта хата у него была. В этом как раз и проблема. Не в самой квартире, конечно, в бабках. Жаль только, что не в базарных. Так было бы куда проще. Потому что бабульки отношениям не помеха, а деньги — ещё какая. Они их портят, как наркотики молодёжь, кто бы там что об этом ни думал. Это в самом начале любое внимание пиздато: записочки, конфетки с орешками и коньяком, киношки и места для обжиманий, а потом кто-то может охуеть, в край зажраться и выйдет: что? Турция, а не Мальдивы? Ёбаный стыд. Ага. Плюсик. Антон уже не курит. Он почти дышит этой сигаретой, стараясь загнать в лёгкие как можно больше дыма. Пиздато было бы подавиться, загнуться и скопытиться тут к херам, но Шастун — человек привыкший, его такие мелочи не берут. Он чувствует себя хуёвым сталкером и мстителем в придачу, потому что каждый ебучий день караулит его, непонятно только чего ради: вот Попов выходит из университета, вот прощается со своими подсосами-одногруппниками, раздаривая слащавые улыбочки, а потом как обычно запрыгивает в мажорскую тачку и тайком засасывает своего бойфренда. Как будто про вас тут никто не знает. Ну-ну. Тьфу, блять. Вот нихуя же не меняется. Кроме цен на сигареты. Арсений начинает обходиться ему ну слишком уж дорого. Да и эти запреты на курение в общественных местах… Завязывать надо, короче. Только вот как тут завязывать, когда у него доза Попова внутривенно и контрольный в голову? Хотя погодите-ка. Стоп. Антоха едва сигарету изо рта не роняет, когда замечает, в каком ступоре находится Арсений: он вертит башкой по сторонам, только толку-то — тачка с богатеньким ебырем волшебным образом у ног не появляется. Ха. Надо же. У Антона звучно хрустит снег под ногами, пока он за несколько шагов не оказывается рядом. Шастун нависает над ним со спины, напоминая гиену в прыжке — и ни в коем случае не доброго жирафа. — Ну ты так не переживай, Сень. Наверное, он с этой пробкой где-нибудь застрял. Анальной. Поворачивается. Показательно лениво, а ещё надменным взглядом сверлит. Арсений вообще на Антона уже несколько месяцев либо намеренно не смотрит, потому что его от него тошнит, либо смотрит, но только так — с вызовом. Не то что на других. Выделяет его, ёпта. И в принципе есть за что. Тоха за всё время, как они расстались, чемпионский пояс успевает получить в развлекухе под названием «заебу тебя словами». А может и не только словами — кто его знает, этого Шастуна. Хуй поймёшь, что в его дурной головушке творится. Но пока только так. Да. И Попову это ой как не нравится. — На кого и когда мне молиться, чтобы ты ему компанию составил, а? Сил уже нет эту ебаназию слушать. Уши в трубочку сворачиваются. Классика. Арсений поправляет съезжающие пиздатенькие и, наверное, дорогущие очки, а Антон еле сдерживается, чтобы не впитать в себя каждую мелочь этого действия. Потому что красиво же. Как тут устоять? Он, блять, псих. И эта хуйня даже в больничке не лечится. — Да можешь хоть сейчас. Только не забудь упасть на коленки. Антон голову к остановке поворачивает: скоро приедет автобус, и по-хорошему давно пора туда валить, чтобы его не пропустить и не стоять потом на морозе ещё минут пятнадцать, дожидаясь следующего. Он же худющий словно палка. И ему пиздец как холодно. Но он стоит тут. С Арсением. И какого-то чёрта жопу морозит. Ведь не светит же ему нихуя — тут и Вангой быть не надо. Разве что простыть и на «ТераФлю» лишний раз тратиться. Но этого как раз ему и не надо. Арс теперь другой. Ему не место в реальности, где частенько не хватает двадцати рублей на проезд, и приходится ебашить пешком через половину города, потому что у прохожих попросить стрёмно. Или когда неделю надо есть пустые макароны. Это же ведь так вкусно. Пальчики оближешь. Особенно если три раза в день. М-м, объедение. Не для него такие прелести жизни. Уже нет. — И чё ты потом так просто возьмёшь и отвалишь раз и навсегда? Когда Арсений подаёт голос, Антон дёргает головой в обратную сторону и насмешливо щурится. Вообще-то об этом речи не было, но для любимого Сеньки любой каприз, как говорится, если он дешевле ста рублей. А тут так вообще бесплатно. — Слово пацана. Шастун натурально не вкуривает, в какие дебри заходит разговор. Он просто как обычно подошёл его подъебать, урвать кусок внимания в свой адрес, а потом планировал свалить в свою нору до нового пришествия Христа. Ничего другого, честно. А тут такая движуха нарисовывается, грех же сливаться, ну. — Ладно. Поехали. А то коленочки тут промокнут.

***

И если Арсений рассчитывал на такси, то хуй там плавал — они едут на автобусе и в нём даже посидеть негде. Романтика. Антон злорадно лыбится, даже не пытаясь этого скрыть, когда личное пространство Попова нарушают безразмерные тётки. Он морщится так, будто на его глазах на тряпки пускают последнюю коллекцию «Gucci», и от этого на душе становится ещё веселее. Какой же охуительный день. Почти как Новый год в детстве. — Я тебя ненавижу. Ты знал? — А я-то причём? Это всего лишь стандартные будни простых смертных. Не всем же на бэхах разъезжать. О. Этот взгляд — чистое искусство. Не тогда, когда им просто убивают, а когда нахуй на маленькие кусочки режут, ловя с этого кайф. Продолжает, глядя в глаза: — Не все ведь ищут лёгкие пути к комфорту. Кому-то и в костюме крокодила надо на холоде скакать. — Ну и хули им мешает свою жизнь поменять? И если сначала Арсений хочет ему врезать, то теперь просто хмурится, уставившись взглядом в окно. Он же не ребёнок, чтобы обидчику с локтя заряжать при каждом удобном и не очень удобном случае. — Ебалом не вышли, Сень. Ну или воспитали их получше.

***

У Антона крохотная захламлённая (потому что нет времени) однушка, которую помогают снимать родители. Его собственных подработок хватает разве что на пожрать и покататься на общественном транспорте. И если Попов в автобусе выглядит странно, то сейчас нужно вот совершенно другое слово — инородно. Например, как кактус на северном полюсе. — Проходи. Не буду предлагать тебе чувствовать себя как дома, а то не дай бог ещё удар схватишь. Со скорой потом придётся ебаться. Да ну его нахер. Антон убирает свою куртку в шкаф и уходит на кухню. Но Арсений всё равно здесь как дома. Он жил тут полгода, и это так просто из памяти не выкинешь. Антона из жизни — да, а вот от воспоминаний до конца не избавиться. Что-то да останется навсегда. Тем более если это что-то хорошее. Попов, пока здесь ходит, жадно воздух глотает и впитывает каждую мелочь. Его ностальгией ебашит навылет, заставляя организм учащённо дышать. Больно. Это всё пиздецки больно. Но сейчас об этом не хочется даже думать. Потому что кто виноват-то? Правильно. Арсений садится на кухне на подоконник, наваливаясь на стеклопакет. И он даже не понимает, чего сейчас хочет больше: уебаться об него, или чтобы оконная рама вместе с ним полетела вниз. Антон разворачивается к нему с ножом в руках. И нет, это не выглядит угрожающе. Просто кто-то режет хлеб для бутербродов. Обычное дело и никаких отсылок к Уголовному кодексу. — Ну и хули ты припёрся? Не на кухню, а вообще. Вот действительно. Когда от человека хотят избавиться, не приходят к нему на коленочках постоять, потому что такая хуйня как минимум ебаниной попахивает. Арсений пожимает плечами и прикрывает глаза, сильнее прижимаясь к холодной поверхности. Антон убирает нож. — Поругались что ли? — Типа того. — Причина? — Он считает, что я его не люблю. — Ну, а ты? Любишь? — Люблю Ленина, партию и комсомол. Антон подходит к нему вплотную, втискиваясь между ног. Арс распахивает свои глазищи и в самую душу ведь смотрит, скотина. И это до мерзкой пидорской дрожи в коленках. — Чему тебя только учат на твоём историческом, Сень? Сень. Был Сенькой, а стал Арсом. Арсиком, блять. Подходящая кличка для ручной зверюшки богача. — Поцелуешь? — Арсений щурится интересно так, мило. С темы на тему. Ловко. — Не-а. — Почему? У него на лбу от охуевания морщинка такая прикольная. Сразу разгладить хочется, но нельзя. Это уже за гранью чего-то нормального. Хотя где она, нормальность эта? — А я чужого не хочу. — Я не чужой, я твой. — Чё?.. У Антона глаза даже не по пять рублей, а по пять свиней в каждом — и это ещё минимум. Он почти открывает рот, чтобы выдать ещё хоть что-нибудь, но мозг даже из матов одно предложение отказывается составлять. Вот до какой степени человек в ступоре. Аж жалко. Попов вечно как спизданёт что-нибудь, так хоть стой, хоть падай. А его самого это уже не волнует. Его в принципе сейчас совершенно другое волнует. То, что Антон глаза выпучивает, и охуенные губы так не к месту поджимает. — Вчера в сериале услышал, — улыбается, — ай, ладно… похуй. Ебаное чудо в перьях. Арсений его на себя тянет, нежно прикасаясь к сомкнутым губам, аккуратно их выцеловывая. Это пока. Пока нежно. И пока-пока, мозги. Антон стоит, как статуя, ощущая язык, который старательно пытается пробраться в рот, только вот не получается. И это почти так же пиздато, как в каждом слишком радужном и не детском сне с участием этого уебана. Почти, потому что для полноты картины ему нужно ответить. Ох, блять. И он делает это. А Шастун ведь почти успевает забыть, каково это, когда тебя целует Арсений Попов — страстно, напористо, с чувством. Он как будто упускает все эти никчёмные условности и сразу начинает иметь Антошку языком. А тот ведь и не против. Кто ж от такого откажется? У него рот умелый. У него рот блядский. И, сука, знающий, как сделать хорошо. Это-то и злит. Это, блять, выводит из себя просто. Потому что раньше, с ним, в те времена он таким не был. Как быстро он всему научился. Охуеть. Антон рычит, Антон кусается, Антон сделать больно хочет, но толку? Где результат? У Попова румянец на щеках, и глаза блестят от восторга, когда он опускается перед ним на колени и уверенно дёргает за ремень. О да. Что может быть лучше, чем отсосать мужику? — Я ведь обещал. Сейчас только какую-нибудь молитву всё-таки вспомню. — Ты не так языком работаешь. — Правда? — Ага. Антон цепляется руками за подоконник, потому что когда пухлые Поповские губы растягиваются вокруг головки, а он сам часто-часто моргает, хлопая своими длиннющими ресничками, единственная здравая мысль в голове это: лишь бы не пиздануться. Расчувствовался, ебаный в рот. Шастун вот ни разу не спиздит, если скажет, что ничего краше он в жизни не видел. Да и видел он в принципе не много. Но это так, справедливости ради. В том, как отсасывает Попов, чувствуется сноровка, навык. Он не давится, берёт глубоко и выглядит, как человек, наслаждающийся процессом не меньше. Он держится одной рукой за его бедро, а другой — чуть ниже за ногу. У него слюна на подбородке. Шастун не сдерживается: сначала проводит рукой по волосам, сжимая, потом по щеке так, что можно ощутить шлепок и тихий стон Арсения — у него громко не получается, протяжно — да, но не громко, с хуём-то в глотке проблематично. А потом Антон его губы пальцем обводит, размазывая и чувствуя, как они двигаются прямо в этот же момент. Приходится сильнее вжаться жопой в подоконник. Потому что это слишком. Это, блять, нужно запретить на законодательном уровне. Где петицию подписать? Арс сосёт быстро и резво, хотя хочется по-другому — чтобы долго, чтобы удовольствие растянуть, а потом ещё в постели нежиться часа два, но сейчас не до хорошего. Ему уже самому в кулак кончить хочется так, что от возбуждения ломает и скручивает как херов бантик. Но он терпит, а Антон кончает ему в горло. В первый раз. И сползает к нему на пол, обхватывает до тошноты противное лицо руками, которое так бесит, что хочется въебать раз двадцать, чтобы отпустило наконец, не клинило, как сумасшедшего, и тонет в мутных от желания глазах. Шастун дышит тяжело, рвано. — Вот какого хуя ты такой, а? — Не из мира автобусов? Не из мира Антохи скорее. Арсений его целует — в уголок, а потом уже полностью. Глубоко и приятно. С языком и ласковыми руками, пробегающимися по спине. У него рот в слюне и сперме, но им так на это поебать, если честно. Это даже заводит. Ну, в какой-то определённой степени. — С тобой целоваться, как пепельницу облизывать. — А с тобой — как сосать собственный хуй. — И какие ощущения? — Самовлюблённые. А то. Не все же Попову самолюбие своё тешить. Другим тоже надо. Хотя бы чуть-чуть. Толкаться в Арсения — узко. Хер знает, каким местом он ебётся со своим ненаглядным, но хуй в него идёт туго. Факт. А в Шастуновском доме смазки сто лет в обед не водится, так что приходится по старинке — со слюной. И это, блять, варварство какое-то. Потому что Антон как-то не привык калечить тех, с кем спит. Типа джентльмен, ага. Разрешите войти в вашу очаровательную задницу, я буду аккуратен, клянусь. Но это на самом деле не точно. — Да давай уже, нормально. Нормально. Арсений лежит щекой на подоконнике и почти чувствует себя униженным. Шастун даже не удосуживается с него штаны до конца спустить и уже, сука, вставил. Но вместе с тем зад до одурения горит, как ебаться хочется. Парадокс. — Точно? Ебаться, блять, а не пиздеть. Ясно тебе? — Шастун. Арс так безнадёжно тянет это «у-у», что Антон издаёт смешок, но двигаться начинает — сначала медленно, а потом постепенно набирая темп. Скулит. Хрипло. От удовольствия. Арсений утыкается лбом в подоконник, который уже нифига не холодный, а хотелось бы, а потом шире разводит ноги в стороны, чтобы было пизже, удобнее. А по-другому никак. Только самое лучшее. Но долго ему лежать так не дают, Антон его руки за спиной заламывает, заставляя выгнуться кривоватым вопросительным знаком. А потом находит нужный угол и ебашит так быстро, что у Арса зуб на зуб не попадает, а ещё голос предательски срывается на крик. Если когда-нибудь ему предложат сдохнуть от наслаждения, то он выберет это. Сто ебаных пудов. Это не похоже на секс, это не похоже на любовь, это ебля в чистом виде: Антон вгоняет в него с такой силой и скоростью, что у Сеньки ноги подкашиваются, и сердце ходуном ходит, зато всю дурь из башки выбивает на раз. Уже вообще ничего другого не хочется. Можно такую вечность, пожалуйста?