Песнь заколдованного рода

      Октябрь встретил меня, как и полагается настоящему хищнику: дождём с мокрым снегом, ледяными струями под воротник и ветром, который норовил выдуть мысли из головы. Серое небо нависло низко, как будто кто-то сверху сомневался — давить нас или пока только пугать. Я стоял на остановке и проклинал свою самоуверенность: рваные джинсы смотрелись круто на фото, но не спасали от холода. Пальцы на ногах превратились в оледеневшие колышки, и если бы не мысль о горячем кофе в автомате у аудитории, я бы, наверное, уже развернулся домой. Маршрутка, на удивление, приехала почти вовремя — редкость для этого проклятого района. Я ввалился внутрь, где пахло сырыми куртками, чужими разговорами и чем-то сладким, как будто кто-то прятал булочку в кармане. Примостился у окна, достал телефон. Староста: — Я опоздаю. Минут на десять. Скролл вниз. Влад. Прочитано — нет. Ответ — тоже нет. Уже неделя. Хотя нет, вру. Уже восемь дней. Я считал. Как идиот. Иногда я думал, что разговариваю сам с собой. Просто под чужим именем. Влад, как стена, молчит. А я продолжаю бросать камни. Наверное, потому что боюсь тишины. Маршрутка тряслась, как будто её собрали из скрепок и обид. Я закрыл глаза и попытался не думать. Вечером — серый коридор дома, запах жареной картошки и ворчание матери из кухни: — Как в школе? — Мам, мне двадцать. И это универ, — устало бросил я, швыряя рюкзак на диван, как будто хотел попасть в прошлое. — А, ну да. Высшая школа! — Она высунулась в коридор, лицо в тени, глаза — острые, усталые. — Ты ж у нас умный. Я буркнул что-то неразборчивое, постоял у холодильника, налил себе чаю — и ушёл в комнату, будто в убежище. Заперся от мира и мыслей. Уже в кровати, когда я, наконец, начал проваливаться в тепло полусна, телефон неожиданно завибрировал. Это было… неправильно. Он был в режиме «Не беспокоить». И на беззвучном. Экран светился странно бледным. Номер: неизвестен. Палец дрогнул. Я ответил. — Алло?.. — тихо, почти шёпотом. Ответа не последовало. Лишь музыка. Еле слышная. Знакомая. Колыбельная. Та самая. Та, что бабушка пела мне в детстве. Голос её был мягким, будто ткань, стираемая до прозрачности. Когда она пела — исчезал страх. Исчезали чудовища под кроватью, исчезал отец, который не вернулся, исчезали даже слёзы. Тревожность сжала грудную клетку. Я сел. Кошка со стола скинула органайзер — привычная реальность вернулась, как затрещина в зеркале сна. Телефон замолк. Только гудки. Я выключил его и лёг обратно, списав всё на усталость. И ошибся. Мне снилась усадьба. Старая, как предание. Бархат, бронза, золото — будто сон по картине. Патефон играл романс, язык слов — чужой. Я знал, что не понимаю, но знал, что знаю. Это была память, спрятанная не во мне. Я прошёл сквозь зал, вышел во двор. Там — качели. Старые клумбы. Два дуба, стянутые лианами. И беседка. В ней — она. Бабушка. Живая, спокойная, пьющая чай из фарфоровой чашки с трещинкой у ручки. Я хотел крикнуть. Хотел спросить, как? почему? зачем?.. Но горло сдавило. Ничего не вышло. А она просто… улыбнулась. Как тогда, когда я впервые принёс ей рисунок, на котором был нарисован не человек, а что-то с клыками и крыльями. Тогда она не испугалась. Она только обняла. — Я ждала тебя, мой хороший, — сказала она, словно продолжая наш разговор, не прерывавшийся годами. — Почему ты так задержался? — Я?.. — голос дрожал. — Я не… Что с тобой было тогда? Ты просто… пропала. А потом… — Тело, — кивнула она. — Оно не важно. Всё было нужно. Как нужно, чтобы ты пришёл сюда. Ты ведь чувствуешь, правда? Оно приближается. Ты слышишь? — Что — «оно»? — Грань. Я вздрогнул. — Ты был другим, Саша. Я защищала тебя, как могла. Заклинанием, маскированным под песню. Колыбельную. Каждый вечер. Ты думал, я просто пела? Она откинулась на спинку кресла, глядя куда-то в пространство. — Тебя искали. Даже тогда. Я закрывала пути, но долго это не работает. Они помнят. Я взял чашку. Чай — ромашка. Тот самый. Она всегда говорила, что он успокаивает не только желудок, но и судьбу. — А теперь? — прошептал я. — Теперь тебе нужно вспомнить. Всё. До конца. — Она улыбнулась, и в этом свете её лицо дрогнуло, как будто пламя свечи пробежало по коже. — Но не здесь. Сначала — съешь. — Что? — Шарлотку, — мягко сказала она. — Ту самую. Я поднёс кусок ко рту. Вкус — сладкий, как детство. Мягкий, как её руки. И… Мир рухнул. Тьма обняла меня, как старая подруга. И впервые за долгое время я не чувствовал одиночества.