Бойся, он тебя съест

      Декеру казалось, что его терпение на исходе. Кто-то поджег фитиль внутри него, и тот подкрадывался к пороховой бочке. Обвинить в своем состоянии было некого — причина в нем одном. Еще немного, и он начал бы сходить с ума от ревности. Ревности. Странное, неправильное в таком контексте слово, но другого не находилось. Потому что, сколько бы времени не прошло, Борис оставался прежним кобелем и волокитой, нет-нет, не просто оставался. Все становилось хуже.       Со дня их расставания в пустоши Лас-Вегаса, посреди сухой и безлюдной ночи, он практически не вырос, давая Тео фору и возможность перегнать его в росте, зато набрал мышечную массу. Рельефное тело красиво просвечивалось фирменными рубашками. Вьющиеся пушистые волосы, вечно путавшиеся в колтуны, теперь были подстрижены и уложены гелем. От Павликовского с тринадцати лет несло водкой и сладким щенячьим запахом, который не перебивали самые крепкие отцовские сигареты, но теперь время от времени этот букет дополнялся нотками духов. Стойкими и дорогими, и дело не в том, что девицы появились у него только сейчас: просто раньше Борис никогда не трахался с женщинами, которые пользовались каким-то элитным парфюмом. Терпкие, яркие, опиумные ароматы — такими пользовались исключительно «fem fatal» с винными губами и огненно-красными кудрями.       Красными. Не просто рыжими. Зачем-то Тео отметил это в мыслях.       Блеклому и невыразительному Теодору в его свитере крупной вязки никогда не сравниться с ними, не сравниться вообще ни с одной женщиной. Все, что доступно ему, это мир антиквариата и искусства, куда такие, как Борис, при всем желании не могли бы втиснуться: слоны в посудной лавке. Однако, когда они остались наедине в номере амстердамского отеля, он даже обрадовался этой несхожести. Да, Декер разительно отличался от любовниц Бориса еще и другим. Имя ни одной из этих особ Борис не запоминал, зато Тео узнал с одного случайного вдоха в темном маленьком баре. Как признавался сам, по одному запаху, не изменившемуся за годы. Ни одну из них он не откачивал от передозировки, не тащил за собой в другую страну, чтобы отыскать какую-то безгранично важную вещицу. И не перед кем больше он не обращался.       Теодор верил в превратности судьбы, перипетии, внезапно менявшие ход жизни, но фаталистом не был. Тогда каким, черт возьми, образом он оказался в единственном на весь город и ближайшую округу баре, где собирались оборотни своими куцыми стайками? Он даже не представлял, что рядом существовали другие, такие, как Павликовский. Не задумывался. Темная сторона мира, мистическая и пугающая, оставалась в воображении таковой, и не желала сливаться с реальностью. Все расслаивалось, как неровно обгрызенные ногти.       О нечисти и прочих отличных от людей существах Тео и Борис не говорили, и непонятно, откуда первый втемяшил себе в голову, будто он единственный видел ту злосчастную сцену, разыгрывающуюся каждое полнолуние. Это не обсуждалось вслух, но Тео почему-то точно был уверен, что все как раз именно так. Что-то во взгляде настороженного и взлохмаченного Павликовского говорило ему об этом с удивительной ясностью. Что-то говорило о том, что подобное не так-то просто продемонстрировать без последствий и последующей боли для себя самого. Отчаяния. Потому что тот, другой, кому ты доверился, обязательно начал бы смотреть с опаской и испугом. Даже Тео, по началу, смотрел, и подобное воспоминание не заглушить ни наркотиками, ни крепкой самогонкой.       С детства ничего не изменилось.       И вместе с тем изменилось на корню.       Несмотря на все их недомолвки и случайные нелепые ласки, которыми они встречали и утешали друг друга в буйные годы подростничества, Тео никогда не решался перейти границу. Например, никаких поцелуев или снятой одежды. Никаких обсуждений, потому что все копошение под скомканным в конечном итоге где-то в ногах одеяле должно было оставаться там — в ночной духоте.Еще более недосягаемой стала эта черта, когда оба они повзрослели, и даже сейчас, напиваясь и накидываясь в хлам, они отдергивали от случайных прикосновений руки. Борис всегда отстранялся вторым, и был в том смешной отголосок какой-то собачьей верности. Они отмечали возвращение «Щегла» и прочих шедевров их законным владельцам, людям, которые могли грамотно позаботиться о картинах. История не оказалась разрушена и похоронена мальчишеской глупостью и самонадеянностью. Героический поступок, исправивший былые проступки. Радоваться? Самое подходящее для этого время, но получалось откровенно натянуто. Неуклюже, нелепо. Сложно находится в одной комнате после бутылки водки, когда в голове всплывают картинки далеко не деревенской пасторали. Тео не был геем, Борис тем более, с его богатым опытом и повадками альфа-самца.       Просто в номере всегда было катастрофически душно.       Просто в голове галдела тысяча разношерстных мыслей, и одна громче всех. Что, если все-таки не убрать руки в момент соприкосновения? Сделать его нарочито специальным.       Еще в прошлом, когда они обходились чем-то очень близким к влюбленности, замкнувшийся в трагедии своих будней Тео не мог дать удовлетворение гормональному бунту Павликовского. Тогда их общение действительно можно было назвать отношениями, состоявшими из задранных футболок, расстегнутых ремней на штанах, поглаживаний шеи, куда Борис однажды умудрился лучшего друга лизнуть. Разумеется, обидно мало.       Тео предпочитал, вместо поиска иных компромиссов, мириться с ночными похождениями Бориса, которому до обидного легко и гармонично подходила роль героя-любовника. Пусть ищет себе девчонок. Это правильно, как правильно заставлять себя видеть во сне образ Пиппы, рыжие, а не черные кудри. Поэтому когда-то пришлось терпеть появление в их счастливой на двоих жизни Котку. Она была смышленой и слишком взрослой для своих лет девушкой, практически рано созревшей женщиной, и по ее косым взглядам, иногда с насмешкой, иногда с жалостью, Тео сообразил, что Котку точно была в курсе. О ночных случайностях, о плохих снах, о ночевках в одной кровати. Знала, почему ее так невзлюбил лучший друг ухажера. При этом она была достаточно похуистичной, а Борис умел достаточно хорошо заниматься сексом, так что ее сторона предпочла игнорировать тихий, не озвученный конфликт.       Котку действительно рано повзрослела, раз уже тогда смогла смириться с их страданиями и не искать в том новый повод для проблем.       Рано или поздно накопленная ревность должна была взять верх, и Амстердам оказался самым подходящим для этого местом. Правда, свои признания Теодор начал как-то криво и косо, также, как пытался все последние годы наладить свою жизнь. Думать головой явно не входило в число врожденных умений, и навык прокачиваться не желал. Как он вообще умудрился выжить с таким отбитым чувством самосохранения? Он затянулся сигаретой, выдыхая дым в распахнутое окно, и лениво развернулся к развалившемуся поперек кровати Борису. Тот был в длинном черном пальто с заплатками на локтях из матовой кожи. Одна его верхняя одежда стоила дороже, чем большая часть проданных Декером за последнее время подделок. Взгляд не желал перемещаться, фокусироваться на чем-то еще. Тощие ноги, обтянутые брюками, распахнутая до середины груди рубашка. Белая, не глаженная, но смотревшаяся идеально, как единогласно посчитала бы любая на месте Тео, и как посчитал он сам. Готический принц. Или Кощей Бессмертный, выпрыгнувший из славянских мифов. Все же Борис скорее походил на вампира из хроник Энн Райс, нежели на оборотня. Те представлялись сплошь качками, играющими на солнцепеке бицепсами и трицепсами.       Павликовский же даже солнечного света не переносил.       — А ты уверен, что все еще волк? — вдруг спросил Декер, как-то склеивая прерванный разговор. Пауза разлетелась крошечными осколками, на нее будто можно было наступить босыми ступнями. О чем шла речь до этого, он уже забыл.       — Кричи, сколько угодно, мальчик, тебе все равно никто не поверит, — хрипло рассмеялся Борис, и от этого хохота дернулась грудная клетка словно спазмом, но сам он даже не изменил своего положения. Смех такой прерывистый, короткий, но Декер сам начал улыбаться в ответ, едва успев отследить это и вернуть прежнее выражение лица. Голова Бориса чуть свисала с одного края матраса, ступни с другой стороны упирались в пол, он все равно не видел собеседника.       Глупая отсылка на сказочки, которые никто не читал, но прекрасно знает сюжет. Глупо, потому что Тео явно не имел, как ему самому казалось, ничего общего с вымышленным мальчишкой-пастухом, который слишком часто кричал о появлении волков. К которому не пришли на помощь при настоящей опасности. Которого бросили, оставили один на один с голодными хищниками, чья вязкая слюна капала с клыков…       Тео поежился, как когда просыпался от очередного липкого ночного кошмара, посещавших его с завидной регулярностью.       — Я серьезно, — хмуро отозвался Тео, выбрасывая окурок прямиком на оживленную улицу. Все равно никто не смотрел на окна. Все равно, если тот упадет кому-нибудь на шляпу, мир заслужил немножечко дерьма в ответ.       — А я нет? Тебе тогда ничего не привиделось, Поттер, я оборотень, и ничего с моей генетикой не попишешь, — сказал Борис, не скрывая раздражения в голосе, и потянулся. По-кошачьи лениво, в нем для его сущности было маловато песьего. Декер задумался, каким же волком вырос тот зашуганный волчонок в его комнате, который стонал от боли превращения, разламывая тело на части, как прутья клетки. Это так же тяжело дается, или метаморфозы облегчались с взрослением? Павликовский все так же был вынужден умирать прежде, чем шерсть покроет переделанное туловище густым слоем, а глаза загорятся желтизной? Кость за костью, вывернутый сустав за суставом, порванные мягкие ткани за смещавшимися внутренними органами. Тео облокотился о стену рядом с окнами, сминая спиной часть шторы, и присмотрелся. Теперь уже не к одежде.       Борис был идеальным хищником, но по комплекции напоминал скорее росомаху. Что-то смертоносное и опасное, но не крупногабаритное и не раскрученное в масс-медиа. Увидеть бы тот обряд снова. Не видеть бы его никогда. Больное и израненное десятком событий и предательств сердце Тео не переживет смертоубийство, практически завершенный с нотками извращения затягивавшийся суицид, прямо на своих глазах. Даже на какой-то миг, но он не переживет потери Бориса снова. Да и администрации они потом не объяснят, откуда взялись ошметки человеческой плоти повсюду. Их и так консьерж считал то ли наркоторговцами, то ли наемными убийцами. То ли всем сразу, и вдобавок сбежавшими откуда-нибудь из застенок тюрьмы любовниками.       — Дырку прожжешь, — приподнявшись на локтях, недовольно заметил Борис, почесывая шею, разминая похрустывающие позвонки и затекшие мышцы, и сел на кровать полностью. Его потягивание задрало рубашку выше, пальто несуразно собралось у плеч гармошкой. — Наверное, ты единственный в мире человек, который после подобного зрелища привык бы ко мне и стал бы смотреть с таким обожанием.       — И вовсе я не с обожанием смотрю на тебя, не преувеличивай, — в собственных глазах его выдала вдруг прикушенная от волнения щека. Тео всего-навсего неудачно дернулся. Кончик языка надавил на сочившуюся сукровицей ранку на мягкой слизистой, оценивая повреждение. Рецепторы констатировали знакомый медный привкус.       — Прости-прости, я был не прав, — Борис ладонью подпер свою щеку, опираясь локтем о колено. Неудобно, он сплошь состоял из одних костей, и вот так, ударяясь ими друг о дружку, всегда оставлял на себе кучу свежих синяков. Бледная кожа, украшенная багряными и фиолетовыми подтеками, росчерками, и как же он поэтому скучал. — Очевидно, это лучше называть абсолютной и всепоглощающей любовью.       — Иди нахер, будь другом, — но щеки Тео все-таки обожгло ярким, горячным румянцем. Сам не зная, зачем, он подошел ближе, вплотную к кровати, убеждая себя, что его ногами руководила только водка. Никаких собственных желаний. Внутренний голос приказал сделать так, и кто он такой, в конце концов, чтобы не подчиняться воле высший сил и каких-то там голосов. Вот оно. Он все-таки сошел с ума, и, кажется, даже не противился нерадостному исходу. Потому что он знал с самого начала, куда неотвратимо шло все с их воссоединения.       Проторенная тропинка вниз по наклонной.       Борис завалил его на кровать. Внезапно, просто вжал всем своим телом в чертов матрас с ортопедическими пружинами, принявшими рельеф тела, перед тем вцепившись в предплечье и дернув на себя. Рывок, мать его, стремительный, так выпрыгивают из засады коты, цепляясь когтями за приглянувшуюся пташку. У Тео вспыхнула очевидная догадка: Борис не просто валялся, но тоже смотрел, выжидал, как настоящий охотник, оставаясь незамеченным. Его ладонь тесно, крепко обхватывала руку, там, где выступала на запястье косточка. Не больно, не как тиски капкана, можно вывернуться, скинуть с себя теплый и приятный вес. Вот оно. Тео сдался, ведь он, очевидно, сошел с ума, и ему теперь можно все. Он решился. И не отдергивает руку, смещая ее удобнее, чтобы у Павликовского появилась возможность переплести пальцы.       Это все водка, которую он выпил два часа назад и плохой метаболизм. Он алкоголик и наркоман, все его желания не должны расцениваться всерьез.       — Боишься, Поттер?       Тео судорожно сглотнул. Голос наклонившегося Бориса низкий, с рокочущим в горле рычанием. Зрачки как-то не по-человечески дернулись, когда он заглянул прямо в глаза, прижавшись горячим носом к носу. Выдох. Вдох. Они не осознанно делали это одновременно, только сердца заходились в разном ритме, у Тео оно стучало бешеным отбойным молоточком. Свободной рукой он коснулся затылка Бориса, спускаясь, щекоча, к основанию шеи, где заканчивалась линия густых, блестящих от укладочного средства, волос. Слегка царапнул чувствительное место, скопище нервных окончаний, коротко подстриженными ногтями, и Борис втянул воздух, не разжимая зубов. Он чуть выгнулся, подставляя загривок, слишком уязвимый.       Декер не знал ничего о волчьих привычках, не догадывался, какое доверие выражал ему сейчас его друг, он просто находил все это катастрофически горячим, до невозможности.       — Мечтай, — отозвался он, улыбнувшись самым уголком губ, нервно, но искренне, по-настоящему. Что поделать, даже если им суждено разбежаться, он не мог не признаться, хотя бы на один нетрезвый вечер, что любит Павликовского. И продолжит также слепо и отчаянно любить, даже если тот прямо сейчас обернется перед ним огромным волчарой, и рука Тео будет покоиться на его жилистом сильном плече. Что-то подобное он прошептал, как больной романтик из современной пьесы никудышного писаки, между поцелуями. Слишком глубокими для связных формулировок. — Да будь даже сейчас гребаное полнолуние, я бы тебя не оттолкнул, чтоб тебя…       В таком духе. Борис улыбался.       — Неплохое предложение. К тому же, волчий язык классно подходит для минета, если ты когда-нибудь доберешь до нужного состояния, — Борис говорил прямо на ухо, неловко задевая зубами его за краешек хряща.       И Тео, стянувший и скинувший теплое тяжелое пальто на другую сторону кровати, совершенно не хотел знать, что Борис имел в виду.       Он молился с энтузиазмом атеиста, чтобы завтра утром не проснуться в холодном одиночестве посреди заснеженного европейского города, покрытого ледяной коркой по всем дорожкам и крышам. Без этой руки, ее хватки, он обязательно поскользнётся.