Сказка об узниках Драгенвальда.

Северный океанский бриз растрепал его черные, как смоль, волосы. Мальчик прикрыл ручонкой изумрудно-зеленые глаза от соленых брызг хлынувшей на скалы волны. Расставленные его отцом сети сильно мотало, но снимать их теперь было слишком опасно. Старик категорически запретил ему делать это, тем более самому. Однако, он пришел сюда, чтобы снять сети, несмотря на запрет. Он почему-то знал, что сможет. Юный Вельзевул много чего знал, сам не понимая, откуда. Он чувствовал чужие страхи, читал чужие мысли, и даже мог иногда путать их или внушать что-то людям, не произнося ни слова. И он ощущал, что это лишь малая часть его способностей. Закатав решительно рукава поношенной льняной рубахи, как делал его отец перед тяжёлой работой, Вельзевул решительно двинулся вперёд, наперекор бушующей стихии. Он перелезал с одного на другой, разрезающий пенистые воды океана валун, перескакивал по небольшим камням во время отлива бурунов, стремительно двигаясь в сторону расставленных сетей. Смеркалось. Скользкие серые камни казались теперь черными, как угли. Тучи плотно сковали небо над гаванью. В небольшом портовом городке, расположенном на холме, в паре миль от их хижины, начинали зажигаться огни. Сети не поддавались Вельзевулу — старик прочно закрепил их своей ловкой натруженной рукой. Волны становились все яростней. Окружённый молочной дымкой, в небе за тучами повис бледный, стальной диск луны. Но мальчик не обращал внимания на начинавшийся шторм, им овладел азарт. Он знал, что располагает огромной силой, силой способной укротить сам океан, и он хотел его укротить, упрямо распутывая отцовские узлы. Наконец, веревка поддалась. Мальчик издал радостный возглас, и в тот же момент огромная черная волна накрыла его, смыв с камня, на котором он стоял вместе с сетью. Спустя два часа ожесточенной борьбы с волнами Вельзевул ощутил под ногами дно и выполз на берег. Было уже совсем темно, и он не смог понять, как далеко его забросило морским течением. Во рту оставался вкус соли, позади слышался шум волн, под мокрой рубашкой и ладонями - теплый и влажный зернистый песок. Завтра старик хорошенько ему всыпет за это. Но больнее оплеух от старика было чувствовать его мысли сейчас: старый рыбак смертельно боялся за пропавшего сына, не находя себе ни малейшего утешения, ни места в маленькой покосившиеся хижине. Веревки сетей Вельзевул все ещё сжимал в кулаке. Он не чувствовал усталости и не понимал, что для любого даже взрослого человека подобная схватка с морем всегда становилась смертельной. Но Вельзевул не был человеком. В нескольких метрах от мальчика послышались шаги босых ног по песку. Юный демон поспешил спрятаться за каменным утесом, подпиравшим песчаный пляж крохотной бухты с востока. Нет, он не боялся приближавшегося человека. Он просто хотел пронаблюдать за ним из укрытия, не мешая ходу событий. Мальчику нравилось в тайне наблюдать за людьми. От того, кто пришел на пляж слегка разило сивухой. Он был низок, но широк в плечах, крепок и осанист. Грубые руки мужчины со вздувшимися венами явно не были руками лекаря или портного. В лунном свете Вельзевул видел, как мужчина внимательно осмотрел берег, необычно твёрдой для выпивох походкой обошел пляж и укрылся за неприметным валуном рифа у кромки воды. Казалось, час прошёл, прежде чем что-то изменилось. Мужчина не шелохнулся и не издал ни звука. Если б Вельзевул не ощущал его присутствие на берегу, то решил бы, что тот давно ушёл. Но вдруг произошло нечто чудесное: одна из океанских волн, светясь и мерцая изнутри лазурными звёздами неестественно медленно выползла на берег. Скользя по песку и переливаясь всеми оттенками от голубого до нежно-розового, волна добежала до центра пляжа и тихо отступила обратно в море, оставив на берегу что-то белое и мерцающее. Сперва Вельзевул решил, что это огромная, неправильной формы жемчужина гигантской тридакны, но, приглядевшись, увидел, что то были две девушки. Им было не меньше восемнадцати на вид, но обнаженные тела были хрупкими и гладкими, как перламутровые створки раковины. Серебристые волосы их были убраны жемчугом и синими кораллами, на обнаженных девичьих грудках лежали увесистые ожерелья из серебряных монет, собранных на дне океана. Запутавшиеся в их волосах огоньки биолюминесценции освещали лица девушек голубым светом. Вельзевул увидел их чуть раскосые миндалевидные глаза и тут же догадался: девушки были океанидами. Шторм забросил его на Русалочий Берег — место, опутанное не самыми лучшими слухами — его боялись все жители портового городка. Пение сирен, русалок и океанид не раз лишало случайного слушателя памяти, делало живым мертвецом, если, конечно, после встречи с повелительницами моря тому удавалось вернуться к людям. Мальчик посмотрел в сторону камня, где сидел затаившийся мужчина — тот не подавал признаков жизни. Девушки поднялись, и, смеясь, побежали, ступая крохотными ножками по песку, в сторону прибрежных скал в дальней части пляжа. От этого смеха даже у Вельзевула помутилось в голове — океаниды черпали магию у одного из самых древних божеств во вселенной, Хозяина Снов, чье настоящее имя простые люди боялись даже произносить. У подступов к скалам росли обычные сорные травы со скудными белыми цветами. Но океаниды срывали их тонкими пальцами, сплетая в венки и восторженно любуясь маленькими, как звёздочки, соцветиями. Сплетая стебли земных растений они пели и в воздухе разливалась такая мощная магия, что Вельзевулу казалось, будто камни и песок вокруг вибрируют. На него самого прекрасные голоса действовали не более чем крепкий алкоголь. Для простого же человека достаточно было одну минуту послушать это пение, чтобы впасть в транс, как от сильнейшего наркотика. Зеленоглазый демон не сомневался: если тот, кого он видел час назад на Русалочьем Берегу был ещё тут, то он давно сошел с ума. Но в эту минуту он почувствовал чьи-то мысли и понял — мужчина был все ещё тут и соображал достаточно быстро. Впрочем, было нечто странное в этих мыслях - они состояли не из слов, как это обычно бывало с людьми, которых мальчику удавалось "прочесть", это был скорее набор образов и желаний, не облеченных в словесную форму. Вельзевул свалил это на влияние голосов морских дев. Но вдруг фигура мужчины резко возникла из-за камня. Он решительно двинулся в сторону океанид и те резко повернули свои жемчужные головки в его сторону, сверля мужчину серебряными, как сталь, глазами. Человек же извлёк нечто из-за пазухи, и держа странный предмет двумя пальцами протянул его одной из девушек. Лунный луч осветил то, что принес мужчина — это был пышный цветок лилового пиона, чуть примятый, но всё ещё прекрасный и яркий, без сомнения источающий не менее дивный аромат. Девушки восхищённо ахнули. Та, что была ближе, протянула к цветку маленькую и белую, как снег, ручку, и мужчина аккуратно положил бутон ей на ладонь. Океанида что-то коротко пропела звенящим, как хрусталь, голоском и вопросительно посмотрела на мужчину, но тот молчал. Его огромная, шершавая ладонь легла на грудь девушки, другой рукой он грубовато притянул океаниду к себе. Ее подруга грозно зашипела. Мужчина заговорил: слова его были непонятными, и голос звучал неестественно, как у лишившегося всех зубов старика. Однако, речь его была несомненно человеческой. "Да он глух!" — догадался юный Вельзевул, затая дыхание наблюдавший из-за утеса. Океанида, принявшая в подарок пион мужчины что-то примирительно прозвенела своей спутнице и та, оглядываясь, убежала в сторону океана. Лишь только вода коснулась ее ног, радужная чешуя покрыла все ее тело, а из спины возник острый драконий плавник. Ещё миг — и девушка исчезла в волнах, как ночное видение. Мужчина на берегу покрывал шею и плечи оставшейся с ним молодой океаниды жадными поцелуями. Та тихо хихикала, гладя его по жёстким волосам. Он резко разорвал на себе рубашку, вжимая хрупкую нимфу в заросшую волосами грудь. Она помогала ему стянуть штаны, выпуская наружу напряжённый, покрытый венами половой орган. Мужчина грубо толкнул девушку на один из торчащих из песка огромных псефитов и та звонко ахнула, ударившись белоснежной спиной о бугристую поверхность валуна. Глухой мужчина навалился на нее, плотно приперев нифму спиной к холодному камню, его твердый член упёрся в плоский и упругий живот морской девы. Грубо схватив ее за горло рукой, он прижался широко раскрытыми губами к нежной коже за ухом любовницы, и та почувствовала, как он сдавливает зубами участок на ее шее. Небольшая ямочка образовалась на шее нимфы под впившимся в нее большим пальцем мужчины. Мелкая дрожь пробежала по всему телу океаниды, как зыбь по гладкой поверхности озера. Он приподнял ее влажные изнутри бедра руками, оторвав хрупкие ножки от земли. Девушка широко развела ноги, поддерживаемая сильными руками мужчины, и покрасневшая головка его фаллоса коснулась ее лона. Одним могучим и резким движением бёдер мужчина протолкнул свой член внутрь горящей, как жар, нимфы. Воздух вновь завибрировал от хрустального звона ее голоса, в котором в одно единое смешались боль и наслаждение. Не слыша ни ее стона, ни чего на свете, мужчина был поглощён процессом. Громкие и мерные шлепки не заглушал даже шум стихшего после бури моря. Все более и более ускоряясь мужчина хрипло дышал, обдавая жаром шею нимфы. Девушку жгли изнутри мощные толчки его члена. Плечи ее дрожали, а живот вздувался, распираемый изнутри слишком большим для ее маленького тельца половым органом странного человека. Шлепки стали слишком быстрыми и нимфа что-то обеспокоенно прозвенела любовнику на своем певучем языке, тяжело дыша сдавленными под весом мужчины легкими. Тот, конечно же, ее не слышал. Она попыталась оттолкнуть его от себя, но в этот момент его дыхание замерло, а руки стальной хваткой вцепились в ее ягодицы. Мужчина судорожно сделал несколько вдохов и замер, пригвоздив нимфу членом к камню. Крепким объятьем огромных рук он прижал стройную девушку к своей груди и излился горячим потоком в ее утробу. Все звуки смолкли и мужчина без сил рухнул на песок. Океанида коротко и грустно пропела что-то ночному воздуху. Как нежнейшее лебединое перо, она тихо опустилась рядом с ним и обхватила белоснежные колени тонкими руками. Мужчина же встал, быстро оделся, и, не произнося ни звука и не оглядываясь, быстро покинул пляж. Нимфа осталась одна. Одна, не считая маленького демона, не спускавшего внимательных зелёных глаз с каждого ее движения. Она задумчиво потрогала свой прекрасный худой живот и, прикрыв раскосые глаза пушистыми серебряными ресницами, подняла лицо к небесам. Мягкий лунный свет отразился на ее белоснежных щеках. В уголке одного из необыкновенных раскосых глаз девушки блеснул крохотный бриллиантик слезы. Старик был им очень недоволен, но не мог и не умел долго сердиться на приемного сына. Старый рыбак был строгим, но не злым. За всю свою жизнь он ни разу не попросил даже крошки хлеба у других жителей побережья, хотя бывали в его жизни времена, когда жить приходилось впроголодь. Все, что было, из остатков запаса еды в такие времена он отдавал жене, сам же мог не есть и по три, и по четыре дня к ряду. Но даже жена, прожившая с ним почти сорок лет, не могла догадаться о том, что муж ее врал, говоря, что перекусил копчёной на костре рыбой у моря. Он был молчалив и терпелив в труде. Однако старик не терпел чужого бесчестья. Старый рыбак не мог пройти мимо, если видел, как старший обижает младшего, сильный бьёт слабого, а толпа юнцов - здоровяков из портового городишки третируют тщедушного юношу. Хертес - так его звали - обладал недюжинной силой, был высок, хоть и выглядел сухощавым и плоским. Он не произносил ни слова — железной хваткой твердых, как камень, пальцев брал хулигана за предплечье и грубо уводил в сторону. Одного строгого взгляда Хертеса хватало, чтоб провинившийся потупился и убежал восвояси. В городке он появлялся редко - только затем, чтобы обменять рыбу и другие дары моря на продукты и утварь на рыночной площади. Но каждая собака в порту знала его имя. Дети иногда прибегали и кидали в его хижину камни. Униженные им хулиганы воровали сети и били окна. Что ж, люди всегда испытывают необъяснимую ненависть к тем, кто великодушнее и сильнее их. Подлец всегда в глубине души чувствует, что не хорош, если видит возле себя чужой пример истинного благородства и духовного величия. Испокон веков человеческой душе свойственно не искоренять зло в себе, а стараться избавиться от тех, кто лучше или посеять зло в чужом сознании. Таков наипростейший из земных путей. Забавно, но юный демон Вельзевул, перерожденный Властелин Тьмы, величайший искуситель всех времен, рождённый, чтобы нести мрак в людские души, во всем мире симпатизировал лишь старику-Хертесу, своему приемному отцу. С тех пор как зеленоокий мальчик поселился в хижине рыбака и его жены, всякий, кто приходил к их дому неизбежно попадал в беду. Руки запустившего в окно их хижины камень покрывались страшными струпьями, на языках мальчишек, поющих гадкие песни про рыбака и его жену образовывались гнойники, а в доме вора, укравшего сети, заводились жуткие черные сколопендры. Пожилая жена Хертеса качала зеленоглазого малыша на руках, даже не подозревая о том, сколь страшная сила скрыта в этом черноволосом мальчике. Женщина просто любила сына, любуясь на его необыкновенную красоту. — Хертес, взгляни какой красивый! Я не могу налюбоваться, какие же у него красивые глаза! — Ну хоть будет у нас, старых морщинистых пней, красивый сын! — весело кряхтел старик, починяя невод. По ночам она пела малышу свои простые крестьянские песни и шептала про южные страны, в которых побывала, когда была молодой. А потом ее унесла болезнь. Зима в тот год выдалась холоднее обычного, черный океан бушевал, щетинясь ледяными волнами. Холод проник даже в лёгкие пожилой женщины и, как та ни боролась, смерть все же забрала ее в свои вечные объятья. Вельзевул любил своего молчаливого отца. Но в его сердце осталась пустота, которую Хертес не мог собой заполнить. Он не знал почему его так поразил вид двух сияющих в ночи дев, почему их звенящие голоса и необыкновенные песни так хорошо врезались в его память и вызвали столь сильные чувства. Его приемная мать умерла, когда ему было три года. Прошло уже шесть лет с ее смерти, и он помнил, да и не мог помнить ни ее, ни ее голоса. Но все же ее любовь ещё жила где-то в глубине его памяти. Он встречал других женщин - веснушчатых рыжих девчонок из Маринбилля — того портового городка на холме, толстую жену мясника с заплывшими жиром глазками на рынке, строгих и угловатых монашек в серых платьях из церквушки на центральной площади. Ни одна у из них не вызывала у него никих чувств, кроме отвращения. Ни одна из них не была похожа на нее. Серебристые, как графит, волосы, шелковыми лентами спадающие на грудь, тонкие сиреневые, почти синие губы, блестящие монетки на шее и в волосах и ясные светло-серые глаза, похожие на две сияющих луны. Он следил за ней из-за утеса, где увидел ее в первый раз, в ту ночь после шторма. Мальчик прибегал на Русалочий Берег каждый день, разделавшись с работой по дому. В первый раз, когда он вернулся сюда, она не пришла. Не пришла она и спустя два месяца. И когда он уже совсем потерял было надежду, она вдруг возникла на берегу, прекрасная и сияющая, как в ту ночь. Несомненно, это была именно та из двух девушек, на которую пал выбор глухого мужчины. И хотя в свете дня она выглядела не менее будоражащей и прекрасной, что-то в ней явно изменилось. Мальчик никак не мог уловить, что именно. Она в задумчивости обошла пляж, посидела на одном из камней, погладила пальцами белые цветы сорняков у скалы. Вельзевул все надеялся, что она запоёт, и он сможет вновь окунуться в магию ее волшебного голоса. Но океанида осматривала гавань так, словно что-то искала. Внимательно оглядев скалу, отделявшую бухту от суши, она заметила в двух метрах от земли темную щель, ведущую в грот. Легко забравшись наверх она заглянула внутрь щели и что-то радостно пропела. Спустившись обратно, она сразу вернулась в море и скрылась из глаз в пене волн. С того дня она стала появляться на суше все чаще. Теперь Вельзевул понял, что именно в ней изменилось, и почему раз за разом она все чаще возвращается на этот берег — живот, плечи и бедра девушки округлились, и теперь это стало заметно. Ребенку, бывшему наполовину человеком, наполовину - океанидой необходим был кислород, получаемый через кровь и лёгкие матери. И вести обычный для себя подводный образ жизни она теперь не могла. Иногда к берегу, где она сидела приплывали другие океаниды. Их головы показывались над водой, они с презрением и отвращением смотрели на беременную океаниду а затем, с шипением уплывали обратно в свой мир, закрытый теперь для нее. Она отворачивала от них лицо или уходила в грот, который нашла в скале. Вельзевул прятался неподалеку и слушал, как она поет в своем гроте песни на своем языке. И вот однажды, потеряв осторожность, он подкрался слишком близко к гроту. Она заметила его, но ничего не сказала. Лишь с улыбкой поманила к себе. Она сидела на холодном полу в углу своей пещерки и гладила потолстевший уже порядком живот. Наверное, ей было очень одиноко, раз ее так обрадовало появление в пещере обычного девятилетнего мальчика. Она пропела ему что-то на русалочьем языке. Понять фразы он не мог, но ее слова были из тех, которые не нуждаются в переводе. Улыбка, поза, тон голоса — все в ней выражало тихую нежность и радость возможности заботиться о ком-то. Узкими пальцами тонкой руки она провела по его черным волосам и пропела что-то ласковое. С тех пор началась их дружба. Вельзевул не моргнув и глазом соврал старику Хертесу о том, что его новой подружке-сиротке из города нужна еда. Теперь каждый день Хертес молча откладывал ему три лучших рыбы из своего улова и тот бежал в грот, где уже дожидалась его океанида. Она пела ему и рассказывала что-то своим хрустальным, убаюкивающим голоском. Кроме отца, она была теперь одним из самых близких ему людей и второй из живых, кого он не ненавидел. Когда они окончательно привыкли друг к другу, он осмелился даже коснуться ее мыслей, пока та тихо рассказывала ему что-то на своем языке. Целая волна эмоций нахлынула на него. Ее мысли были как звёзды в ночном небе - одни сияли ярче, другие - тусклее. Она говорила ему про горящие желтыми огнями гигантские суда, плывущие из других миров, про белых китов в океанских глубинах, похожих на призраки кораблей, про диковинных морских существ, про гиппокампусов цвета индиго, и про то что надо быть смелым, чтобы отыскать свою мечту, чтобы самое заветное желание стало явью. Так шли месяцы. Живот океаниды рос день за днём. Они вместе держали ладони на ее животе, чувствуя, как бьётся внутри ребёнок. "Будешь его старшим братиком" — говорила океанида мысленно и он кивал в ответ, представляя каким необычным будет этот малыш. Она родила в конце мая. Мальчик родился здоровым и крепким. Но ему, в отличие от его матери, жившей круглый год в холодных водах океана, было необходимо тепло и пеленки. Океанида достала из своих струящихся, как жидкая сталь волос жемчужную шпильку и протянула Вельзевулу, сидевшему на корточках рядом с ней и разлядывающему розоватое личико младенца, лежащего на ее коленях. "В вашем городе есть то, что ему нужно. Обменяй это на деньги и купи теплую ткань и еду. Что останется - оставь себе, в благодарность. Ты и твой старик долго кормили меня" — мысленно обратилась она к нему. "Хорошо, я принесу, Амалэйзия." — тем же способом ответил он, кивнув. На рыночной площади как всегда толпилась огромная куча народу. Все громко кричали, торговались, спорили. Тявкали бездомные собаки, кричали дети на руках у баб. — Эээй, лярва пучеглазая! — окрикнул его детский голос. — Сыночек Хертеса-Герпеса нарисовался, собственной персоной, парни! В паре метров стояла шайка грязных мальчишек его возраста. Один, утерев соплю, запел: Герпес, Герпес, старый чёрт! У него поддон течёт! У него в каморке мрак, Сын - приблуда и дурак! Вельзевул остановился, окинув изумрудным взглядом всю шайку. Лицо его стало похожим на неподвижную маску, как у мертвеца. Вены на висках стали черными. Мальчишки в ужасе отшатнулись. — Кажется, ты не говорил Берну, кто украл его любимую игрушку, Марви. Он искал ее три дня подряд, а ты молча наблюдал, и даже не сказал ему, что спрятал ее в сарайчике у своего дома. — Это не я! — закричал белобрысый мальчишка по имени Марви. — Ты врёшь, это ты сам сделал. — Откуда ты знаешь?... — недоверчиво спросил Вельзевула Берн, самый младший в компании. — Видел. — коротко ответил маленький демон. Тот, кого звали Берн развернулся и стрелой помчался куда-то вглубь городка. Марви кинулся за ним, пытаясь опередить и не дать тому раскрыть свою кражу. Вельзевул повернулся к остальным двоим ребятам. — А насчёт вас... Договорить он не успел. Сзади раздался квакающий голос оценщика. — Проваливай отсюда, сын рыбака! Запугивать и сквернословить будешь на крыс в своем подвале. Вельзевул медленно развернулся и бесстрастно посмотрел вверх на сидящего за своей лавкой мужчину. Внутри у него все кипело, но мальчик сделал над собой нечеловеческое усилие и лицо его осталось непроницаемым. Человека отвратительнее, чем оценщик, сложно было найти в Марибилле. На его носу и щеках сидели крупные черные бородавки, щеки складками свисали по обеим сторонам подбородка, как брыли у собаки. Когда оценщик говорил, его брыли тряслись, как от мелкой судороги. — Господин Даллой, отец послал меня продать эту вещь. Сказал, чтобы я продал дорого. — Вельзевул намеренно медленно извлёк из кармана коротких вельветовых штанишек шпильку океаниды и показал на свет. Здесь, на этой грязной, улице, загаженной скотом и людьми жемчужная шпилька смотрелась чужеродной, неуместной. Тонкая и сложная вязь, выполненная из серебра и усыпанная на верхушке жемчужинами самого разного размера - от самого маленького, размером чуть больше песчинки, до самого крупного - немногим меньше горошины, казалось осветила окружающий мир блеском разноцветных бликов. В центре всей конструкции сиял необыкновенный синий опал. Глаза оценщика стали огромными, как два блюдца, а рот жадно приоткрылся. — А ну пошли вон! — крикнул он двум другим мальчишкам из шайки, глазевшим на шпильку из-за спины Вельзевула. Лицо оценщика вновь приобрело высокомерное и равнодушное выражение. Он наигранно небрежно прокряхтел: — Пятьдесят гилескенов могу дать - самое большое за твою бирюльку. — Пятьдесят? Всего? — пользуясь своим звонким детским голосом воскликнул мальчик — Да ты с ума сошел, дядя? Это заколка океаниды, старый ты осел! Мой старик нашел ее на морском дне. Такие украшения носят царицы и королевы! Она стоит не меньше пяти тысяч! Вельзевул особенно громко произнёс последние слова. Он уже приметил краем глаза странного типа в соседнем переулке, и догадывался, зачем этот тип ошивался на рыночной площади. — У меня отец старый, еды нам порой не хватает, а на твои пятьдесят гилескенов я что куплю по-твоему? Три круга сыра? Купи хотя бы за двести! Оценщик, не веря своему везению, шустро отсчитал двести монет и кинул два кожаных мешочка на прилавок. Вельзевул не успел ещё забрать деньги, как тот уже вырвал шпильку из его руки. Когда Вельзевул вернулся в грот у Русалочьего Берега с купленными на вырученные деньги шерстяными одеялами и мешком еды, Амалэйзия и ее малыш спали. Он аккуратно укрыл ее голые плечи тканью, накинул мягкое одеяло на бедра и ушел домой. Спустя два дня слух о том, что оценщик Даллой купил у сына рыбака драгоценность, стоящую целое состояние, за копейки, разнёсся по городу. Один из городских мальчишек рассказывал любопытным зевакам, что видел, как Вельзевул ходит в сторону Русалочьего Берега. Нашлись и те, в ком жажда наживы была сильнее страха смерти от пения сирены. Самого же Даллоя зарезал грабитель, пробравшийся в его дом на следующую ночь после того, как зеленоглазый демон продал ему драгоценность. Даллой считал, что ему деньги нужнее, чем бедному рыбаку и его сыну, но это было не единственной его ошибкой. Прожив всю жизнь ради себя, оценщик не завел ни жены, ни детей, которые могли бы помочь ему защититься от ножа. Он спал один в холодной постели, подложив жемчужную шпильку под подушку, когда черный силуэт пробрался в его дом через окно. Грабитель был из тех кто опытен в своем деле настолько, что точно знает, куда каждый из богачей прячет свои самые любимые побрякушки. Даллой схватил вора за руку, когда тот извлекал серебряное сокровище из-под его подушки. Грабитель же не стал долго раздумывать: если самому Даллою была не ценна его жизнь, то ему-то уж тем более жемчужная заколка была дороже какого-то мерзкого старика. Но какой бы ценной её не считали, жемчужная шпилька океаниды не принесла счастья никому из людей. Особенно из тех людей, кто ценит деньги больше чьей-то жизни. Ее проклятье легло на многих — каждый, кто прикасался к ней, чаще всего вскоре умирал. Когда Шпилька Океаниды стала легендой, некоторые из духовных лиц сказали, что необходимо уничтожить этот артефакт. Но разве могли короли, богачи и купцы, желавшие заполучить легендарное украшение в свою коллекцию просто взять и уничтожить такую "ценность"? А те, кому чужие жизни были действительно важнее сокровищ, никогда не искали и не желали заполучить себе это проклятое сокровище океана. На третий день после тех событий прийдя в пещеру нимфы, юный Вельзевул не нашел ни ее, ни ребенка. Рыжий луч алого солнца, догоравшего на горизонте, пробрался внутрь грота, и розоватые блики заплясали в лужицах крови на полу. Она могла превратить своих убийц в безвольных кукол, призвав всю мощь владыки океана себе на помощь, могла свести их с ума своим пением, а затем утопить в морских водах, не встретив со стороны безумцев ни капли сопротивления. Но она не хотела убивать сына. Наполовину человек, он тоже мог проститься с жизнью от ее магии, лишь только начав жить. Грязные руки деревенских ублюдков срывали с лебединой шеи убитой океаниды серебряное монисто, выковыривали из сияющих антрацитовых волос жемчужины, выдергивали из ушей сапфировые серьги. И только самое дорогое сокровище они не забрали, и не могли забрать — оставили нетронутым внутри ее грудной клетки. Вельзевул ещё долго приносил в ее грот букеты лиловых пионов.