Сказка об узниках Драгенвальда.

Души демонов или архибогов могущественны. Их желания, их мысли становятся частью этого мира — частью погоды, стихии или событий, не зависящих от населяющих сей мир людей. Но что те, что другие всегда придерживаются одной линии поведения. Демоны держатся Тени. Архибоги держатся Света. А вот души людей — обитель контрастов. Один и тот же человек может и причинить ближнему боль, и спасти того от смерти; отец двоих сыновей может любить и баловать одного и, в то же время, угнетать и принижать другого; молодой муж, всем сердцем любя жену, может в тайне ходить налево; ругающий молодежь за распутство старик может воровать, а жестокий серийный маньяк — любить котят. И почти в каждом из смертных уживаются две стороны, как темная, так и светлая. Так же было и с убийцами океаниды из грота на Русалочьем Берегу. Деревенские мужики, убившие Амалэйзию, были людьми не очень глубокого ума. Зависть и жажда наживы привели их в ее грот, и эти же чувства поглощали весь их скудный ум. Известно, что пустоту в головах легко заполняет суеверие: отточенный знанием интеллект не так легко затуманить верой в сомнительные, ничем не объяснимые вещи, зато слабый разум легко поддается болезни предубеждения. Увидев младенца в руках у океаниды, они решили, что та похитила его у кого-то из жителей побережья, ведь, согласно поверьям, русалки, сирены, неяды и океаниды появлялись на свет из подводных кратеров или гигантских раковин, на третий день после зимнего равноденствия, и у них не могло быть детей. Бабки на завалинках в Маринбилле никогда не уставали рассказывать жуткие истории о похищении детей нимфами, дриадами, ворожеями и прочей "нечистью". Часть этих легенд родилась из искаженных сотнями языков двух-трёх реальных историй, часть — из неправильного толкования древних преданий: многие мифические твари пришли в мир людей из Сумеречья, находившегося между Планом людей и Планом демонов, поэтому их почти всегда причисляли к созданиям Тьмы. Тем не менее, большинство из них не служило ни одной из сторон. Растерзав океаниду вилами и гарпунами, поделив сорванные с мертвого тела украшения, эти люди ушли обратно в Маринбилль, но забрали с собой новорожденного мальчика, почти ничем не отличимого от обычного человека. Поступив так, некоторые из них даже думали, что совершили благо, вырвав похищенного младенца из лап страшной бестии. А когда никто из жителей городка не признал в малыше своего, один из убийц его матери даже приютил мальчика у себя. И ни звенящий, как серебро, плач младенца, ни тот факт, что никто из Маринбилля не терял ребенка не заставили их даже на короткий миг задуматься, что этот ребенок мог быть сыном убитой океаниды. Найдя изуродованное тело морской нимфы, Вельзевул решил, что убийцы избавились от ребёнка, утопив того в море, как порождение нечистой силы. Он хорошо знал человеческую природу, несмотря на свои юные годы. Но Вельзевул ещё не знал людей до конца. В то, что человек, проявивший такую жестокость, может проявить сострадание и великодушие бывает чертовски сложно поверить. И, тем не менее, это было и остаётся удивительнейшим свойством человеческих душ — совмещать в себе совершенно полярные чувства. Вельзевул проплакал в пещере всю ночь, а вернувшись домой с ранней зарей обнаружил не смыкавшего в ту ночь глаз Хертеса сидящим у его постели. Старик не сказал сыну ни слова упрека. Он всё понял, лишь заглянув в наполненные ледяным гневом, блестящие, как хризолиты, глаза. Своей шершавой ладонью рыбак вытер влажную щеку мальчика. Они долго сидели вместе, в молчании, пока не взошло солнце. Юный демон больше не плакал. В его голове лихорадочно крутились мысли о возмездии, но все варианты казались ему либо слишком простыми, либо недостаточно жестокими. Он думал, как ему найти убийц Амалэйзии, как заставить их страдать, и как получить ту силу, которой будет достаточно для его мести. Но скрипящий голос старика вдруг разрезал тишину. — Месть не заполнит пробелов, мой мальчик. Она лишь наплодит ещё больше боли и пустоты в этом мире. Вельзевул сжал кулаки, ничего не ответив. — Думай о том, чему ты ещё можешь помочь и кого можешь спасти, сынок. На несколько минут в комнате повисла тишина. — Я не могу, Хертес. Я не хочу никому помогать. — наконец ответил мальчик холодно. Старик грустно вздохнул. Как бы Вельзевул ни уважал своего отца, он не мог в ту минуту согласиться с его словами и прислушиваться к совету. Демон знал, что Хертес говорит редко, но когда говорит - то всегда что-то действительно важное, к чему стоит прислушиваться. Но теперь же он не мог. И не хотел пытаться. Через несколько месяцев старик умер. Его последним даром Вельзевулу были его слова. Неразговорчивый Хертес в последние недели своей жизни много говорил с сыном. Он делился с ним своей мудростью про добро и зло, про людей, и про то, что связывает судьбы. Рыбак говорил о других странах, о религии и церкви, о безумии и о войне, но ценнейшим из всех этих даров стал рассказ старика о любви. Вельзевул завороженно слушал тихий голос отца, и это отчасти заглушало его боль от потери друга. Когда старик умер, боль вновь нахлынула на Вельзевула, накрыв с головой, как цунами. Хороня отца на заросшем полевыми цветами склоне, Вельзевул желал лишь одного — обрести силу. Ржавое лезвие лопаты со звоном врезалось в твердую почву. Лишь одна мысль жила теперь в его сердце. — Я не могу вернуть отца. Но я отомщу за Амалэйзию. Никогда не нужно загадывать необдуманных желаний. Ведь все они могут внезапно сбыться. Так же, как сбылось желание малыша Вельзевула. Сгустились сумерки, и черноволосый мальчик, сжавшийся в клубок у неглубокой могилы отца вдруг исчез. Он очнулся на каменном полу, в центре начерченной жёлтым мелом пентаграммы. Плавился и капал на каменный пол черный воск свечей, расставленных вокруг. Рядом стояли четыре человека в черных мантиях. — Надо же! Получилось! — послышался женский голос, принадлежавший одной из фигур. — А эти чёртовы тру́сы не верили. Вельзевул поднялся на ноги и окинул стоящих рядом людей ненавидящим взглядом. Его влажные глаза вспыхнули изумрудным пламенем. Огоньки свечей затрепетали. — Кто вы? — гневно спросил Вельзевул. Языки зелёного пламени вырвались у него изо рта, когда он говорил, жаром лизнув тонкие губы. Трое мужчин и женщина в темных плащах разом упали на колени. — Мы твои верные слуги, владыка Вельзевул, — сказала женщина, подняв лицо от холодного пола, к которому припала в поклоне. У нее были коротко остриженные волосы и несколько серег-колец в одном ухе. Губы и глаза молодая женщина начернила углем. — Мы члены древнего ордена Умертвленного Василиска, повелитель. — сказал один из мужчин. — Мы призвали тебя, чтобы стать твоими учителями в новом рождении. — Меня не зовут Вельзевул. Я - Сорра, сын рыбака. — в ярости крикнул демон. — И мне не нужны учителя. — Ты - новое воплощение Вельзевула, демона Тьмы, мальчик. — смиренно произнес самый старый из четырех оккультистов. — Ты повелитель судеб. В тебе живёт огромная сила, хоть ты и не помнишь об этом. Мы расскажем, кем ты был и научим управлять этой силой. Сказавший это старик чем-то напомнил Вельзевулу отца, и зелёное пламя, рвущееся из его глазниц погасло. Он снова стал обычным зеленоглазым мальчиком с черными, взъерошенными волосами. Вельзевул рухнул на пол и спрятал лицо между согнутыми коленями. — Мы расскажем твою историю. — примирительно сказал старец. — Она начинается здесь, в мертвом ныне городе Гилополе, в бывшем дворце короля Хелеместа... Так начиналась история юного Вельзевула. Теперь же пришло время рассказать вам другую историю — про девушку по имени Фрейя, которой суждено было однажды изменить жизнь демона. Мальчик, украденный у океаниды, вырос в одной из обычных семей Маринбилля. У людей, которые взяли его к себе на воспитание, уже тогда было семеро детей, самый младший из которых был ещё грудным, как и он сам. Среди своих сводных братьев и сестер мальчик выделялся необыкновенной красотой с самого детства — большие раскосые глаза, серебристые волосы и стройное тело вызывали и зависть, и обожание у других ребят. Став юношей, он нанялся на торговое судно и покинул Маринбилль, разменяв тихую жизнь на морскую свободу. А спустя ещё несколько лет юноша стал пиратом. Морское дело давалось ему легко, и море было ему ближе чем суша. Став в сорок лет капитаном, он заходил в порты лишь для того, чтобы повеселиться с портовыми девицами и сбыть награбленное. Но уже через день пребывания на суше он начинал тосковать по морю. Ничто не пленяло его сердца так, как оно. Немало женских сердец разбил этот красивый мужчина с серебряными волосами. Он был отважен и самоуверен, пылок, но в то же время холоден. Его тихий голос околдовывал женщин. Однако, однажды проведя ночь с незнакомкой, он неизменно исчезал из ее жизни навсегда, лишь только первые лучи солнца касались морской волны. Он исчезал так же скоро, как исчез из жизни океаниды Амалэйзии его глухой отец. Так же произошло и с матерью Фрейи. В приморском городе, где в тот вечер бросил якорь сероглазый капитан, она слыла самой прекрасной девушкой на всю округу. Красные, как кармин, губы, тонкая осиная талия и темный вихрь густых, волнистых волос — она была чиста, как ангел, даже под похотливыми взглядами местных мужланов. Но все они были так же далеки и чужды ей, как кладбищенские бестии залитому солнцем лугу. Она была другой, не от мира сего - мечтательной и отважной, хоть и по-детски наивной. Ей снились диковинные птицы, зачарованные леса и северные острова. А он был таким, будто пришел из другого, нереального мира. Он встретил ее, как бывает в сказке — у моря, на закате. Сперва они тихо говорили, затем звонко смеялись чему-то, а потом смущенно молчали. Подняв молодую красавицу на руки, сероглазый капитан вошёл с ней в морскую воду и там, среди пенистых волн, стал ее первым мужчиной. Намокшая и холодная одежда облепляла их горячие тела. Они соединялись в единое целое, а затем снова отдавались в объятия холодных волн. Он входил в нее медленно и осторожно, а море уносило крохотные капли крови из ее чрева. Ее пальцы зарывались в серебристые волосы, и багряный луч заходящего солнца играл на облепленных тонкой тканью грудях девушки. А на следующий день все это исчезло, совсем не как в сказке. И никто в городе больше не видел капитана с серебряными волосами. Малютка Фрейя родилась спустя ровно девять месяцев и почти сразу была отдана своей матерью в монастырь — девушка не могла прокормить малышку, ведь отец изгнал ее вместе с новорожденной дочкой из родового гнезда за блуд с незнакомцем. Сама же девушка, грязная и истощенная, умерла в городской подворотне спустя полгода. Ни один из прежних поклонников не принес ей даже куска хлеба. Губы, бывшие когда-то алее маков, остались на растерзание бездомным котам и крысам. Фрейя выросла в приюте для сирот при женском храме богини Йоррит. Своей красотой она превзошла даже мать. А кровь океаниды, доставшаяся в наследство от отца, подарила ей необыкновенный голос. Но своими главными качествами девушка считала вовсе не голос или красоту. Выше всего в себе и людях юная Фрейя ценила честность и отвагу. Этому ее научили многочисленные книги из храмовой библиотеки. Где бы ни случилась несправедливость, Фрейя не могла спокойно пройти мимо. Ободранного и грязного старого кота она тащила в храм, мыла, кормила и жалела. Разгоняла мальчишек, бьющих палками змею. Вставала стеной между теми, кто и издевался над слабыми и их жертвами. Возможно, сами звезды задумали ее такой, извиняясь за всю несправедливость, что происходила с женщинами в ее роду. На дворе была весна. Тонкие белоснежные пальцы девушки коснулись пыльного корешка книги с оттесненной серебром надписью "Песенник народов Северного моря". Фрейя стояла на цыпочках возле книжного шкафа на верхнем пролете храмовой библиотеки. Маленькая девушка едва дотягивалась до шестой полки. Наконец она подцепила нужную книгу указательным пальчиком и та послушно упала в ее протянутую руку. Фрея шумно выдохнула, поднимая в воздух крохотные частички пыли. Она опустилась на пол и убрала за ухо непослушную прядь волнистых каштановых волос, пышной копной обрамлявших снежно-белое личико. Серебристые глаза забегали по строкам на первой странице. Фрея беззвучно шептала слова северных песен, водя по бумаге узким пальчиком. С улицы, где гуляли другие юные послушницы послышались злые возгласы и обрывки резких фраз. Фрейя резко повернула голову в сторону окна. На дворе явно начиналась ссора. Девушка захлопнула книжку и, зажав песенник под мышкой, вихрем сбежала по лестнице вниз. Источники голосов долго искать не пришлось. Возле зарослей розовых кустов несколько рослых старших девиц окружили худенькую девушку с большим родимым пятном на лице. — Что ты тут ошивается, Вэрма? — кричала одна из старших девиц, — Разве мы не говорили тебе, чтобы ты не шлялась по нашей половине? — Тут нет вашей половины! Где хочу — там и гуляю! — запалисто, но не очень уверенно отвечала девочка с родимым пятном. — Нет, не где хочешь, овца рябая! Сможешь гулять тут, когда рожу отмоешь от своей проказы. — Какой же надо быть безмозглой курицей, чтобы родинку от лепры не отличить. — послышался звенящий, как сталь, голос за спинами старших девиц. Все три резко обернулись, и поймали на себе взгляд двух внимательных серебристо-белых глаз. — А ты не боишься называть меня курицей, Фрейя? — грозно прошипела самая высокая девица в ответ, показательно сжимая кулаки. — Нет, Рия. Я совершенно не боюсь. — строго отрезала Фрейя. — И я бы больше беспокоилась за употребленный эпитет "безмозглая", чем за какую-то там "курицу". Прозвенел шлепок пощёчины. Фрейя, с покрасневшей от удара щекой, прикрыла глаза пушистыми темными ресницами, ожидая следующего удара. Она не дрогнула и не произнесла ни звука. — Меньше строй из себя умную, Фрейя. — злобно бросила ударившая ее огромная девица и гордо удалилась вместе со своим эскортом. Девочка по имени Вэрма затряслась, содрагаемая беззвучным плачем. Фрейя мгновенно пришла в себя и подбежала к ней, приобнимая маленькую послушницу за плечи. — Прости меня... если бы я не была тут, она бы не ударила...— пролепетала девочка. — Нет, малышка. Она бы ударила, даже если бы ты не была здесь. Пусть даже и не меня. — Фрейя погладила девчонку по волосам, — Рия не такая уж и плохая девчонка. Она много переживала в последнее время, вот и сорвалась. Тебя зовут Вэрма? — Да, я из южного храма. Нас привезли сюда перед Церемонией. Вэрма мечтательно улыбнулась и Фрэйя невольно улыбнулась вместе с ней. У девочки были необычные глаза: один зелёный, другой - карий. — У тебя очень красивые глаза! — заметила Фрейя. Девочка залилась краской, польщенная этим комплиментом. — Твои ещё красивее, Фрейя. Ни у кого раньше не видела таких глаз,— Верма приблизила к ней свое личико, внимательно разглядывая глаза девушки. — Они похожи на глаза океанниц! Зрачок - как будто луна, обведенная черным ободком... — Я знаю одну балладу, про трёх сестер-океанид. Думаю, тебе может понравиться. — улыбнулась Фрейя, радуясь про себя, что Вэрма уж совсем забыла про инцидент с Рией. Смеясь и рассказывая что-то друг дружке две девушки побежали внутрь деревянного здания храмовой школы, чтобы одолжить у монахинь школьную мандолину. Как и все послушницы в последние несколько месяцев, они большую часть времени говорили про грядущую Церемонию. Для двух девушек Церемония была чем-то вроде ожившей сказки. Для большого же мира - политическим расчетом. Дело в том, что бывший всего полвека назад мелкой деревенькой город Осторог, где расположился храм богини Йоррит, разросся, поглотив сразу несколько других деревень, располагавшихся на побережье. Одной из таких деревень был и Маринбилль. Выгодное положение на пересечении морских и речных торговых путей давало Осторогу хороший доход, и год от года город рос небывало быстрыми темпами, превратившись через несколько десятилетий в морскую столицу страны. Город стал настолько богат и развит, что мог претендовать на статус независимой державы, и корона уже не могла предложить Осторогу ничего существенного в обмен на вассалитет. Тем не менее, ни один король не желал лишаться столь важной стратегической точки и посему было найдено взаимовыгодное решение. Церковь в стране пользовалась колоссальным авторитетом, а для суеверных северян, испокон веков живших милостью или немилостью моря, божий закон был непререкаем. Королевство заключило договор с Восторгом, по которому наследники престола должны были вступать в брак с одной из взрощенных Церковью послушниц, родившихся в морской столице. Формально, этот союз олицетворял единство церкви и короны, а обряд венчания проводили пышно и громко. На деле же девушек из святилищ Осторога с детства, помимо богословия, обучали политологии, ведению переговоров и изящным искусствам, поскольку одной из них предстояло стать защитницей интересов своего города. А для этого требовалось умение оказывать влияние на венценосного супруга. Молодому наследнику трона предоставлялась свобода выбора будущей жены среди послушниц храмов. Процесс совершения молодым королевичем этого выбора и назывался Алой Церемонией. День уже клонился к вечеру. Вэрма и Фрейя сидели на каменных ступенях монастыря. Фрейя показывала новой подруге как зажимаются аккорды на мандолине. Она опустила голову, и волнистая каштановая прядь упала ей на глаз. У Фрейи была привычка закусывать нижнюю губу, когда она была чем-то увлечена, как сейчас. — Если король нас не выберет, что мы тогда будем делать?... — вдруг спросила ее Вэрма. — Какой же скучной будет жизнь тех, кто останется здесь... — Не будет, Вэрма. А ты уж точно не из тех, чья жизнь бывает скучной. — Я так не думаю... Фрейя задумалась. — Пошли. — твердо сказала она и схватила девочку за руку. Второй рукой она держала мандолину. Прошмыгнув через заросшую плющом щель в ограде, девочки выбежали за пределы территории монастыря и очутились в городе. Осторог не был похож на величественные города прошлого, такие как Гилополь. Но он был прекрасен: на узких улочках, мощеных белым мрамором, теснились дома, построенные из ракушечника, и все, как на подбор, крытые рыжей черепицей; в больших каменных кадках цвели декоративные деревья; по стенам вился девичий виноград и сиреневые олеандры; на каждой площади горели масляные фонари с разноцветными витражными стеклами. Все в этом городе, казалось, было создано для удовольствия и красоты. Фрейя завела девочку в ивовый садик неподалеку от набережной. Ветерок, дувший с моря покачивал длинные зеленые пряди ветвей, и янтарные лучи вечернего солнца то и дело проникали между ними. — Как ты танцуешь? — спросила Фрейя у Вэрмы. — Что? — та посмотрела на нее непонимающе, будто ища подсказки. — Ты танцевать умеешь? Покажи как. Вэрма робко оглянулась по сторонам и, убедившись, что никто не видит их среди ивовых ветвей, сделала несколько неловких па. — Отлично! Смотри, я покажу ещё несколько движений! Фрейя взяла девушку за руки, как обычно делают в парных танцах. — Ногу ставишь сюда, другую - сюда. И - вперёд. Запомнила? Вэрма неуверенно кивнула. Фрейя сняла с головы свой платок и стянула им бесформенное монашеское платье на своей талии. Верма сделала то же самое. — А теперь пошли. Я покажу, что жизнь здесь может быть вовсе не скучной. Место, куда они направились, называлось "Пристанищем Бродяжки". Маленькая площадь на краю города была любимым местом для вечерних гулянок, где любой житель города мог найти себе увеселение по вкусу. Здесь можно было сыграть в кости, получить предсказание от слепого оракула, поглазеть на глотателей огня или даже поучаствовать в кулачных боях. Одним боком эта маленькая площадь примыкала к скале, и небольшой водопад, стекавший с ее вершины, делил Пристанище на две части. Через шумный водный поток, заключённый в каменный канал, что пересекал площадь, был перекинут маленький дуговой мостик, а в центре большей части площади стояла большая белая статуя, изображавшая Водолея. — Символ времени, потраченного впустую. — сказала Фрейя подруге, указывая пальцем на статую. — Власти города хотели сделать своего рода предупреждение, но народ, напротив, полюбил скульптуру. Фрейя хохотнула и запрыгнула на постамент. Сероглазая девушка вытянулась как струна, поставила ножки вместе и заиграла на мандолине. Мелодия была мечтательной, но веселой, и белые пальчики Фрейи быстро бегали по ладам, зажимая нужные струны. Вокруг собрались зеваки и ценители искусства. Некоторые пританцовывали в такт, и через несколько минут уже вся площадь танцевала, формируя пары и хороводы, стуча каблуками в такт по брусчатке. Вэрма звонко смеялась, кружась в одном из хороводов. Фрейя запела, и у всех, кто был на площади, захватило дух от её пения. У девушки был необыкновенный голос — сильный и чистый, как горный ручей. Весь мир вокруг становился ярче и прекрасней от ее пения, и людей охватывало чувство светлого счастья и эйфории. Вэрма могла поклясться, что никогда в жизни не слышала и не услышит ничего подобного.

***

***

Есть встречи, которым просто суждено случиться. Бывает, всю жизнь живёшь с человеком в одном городе, на одной улице, но встретив его однажды, больше уже никогда не видишь. А бывает совсем напротив: ты встречаешь знакомого человека в совершенно неожиданном месте, очень далёком от того, где вы впервые познакомились. Однако истинная магия случается тогда, когда ты вдруг встречаешь человека, которого думал, что навсегда потерял, узнав его черты в другом человеке. Все здесь совершенно изменилось с тех пор как он последний раз был здесь. Вельзевул шел по улицам города, стараясь быть незаметным. Но люди все равно оборачивались, разглядывая высокого черноволосого юношу. На вид ему было лет девятнадцать-двадцать, и высокий рост его очень бросался в глаза. Вельзевул уже начинал злиться на любопытных горожан и тихо чертыхнулся, когда очередной мужчина окинул его любопытным взглядом. Прошло почти семьдесят лет с тех пор как будучи ещё маленьким мальчиком он оказался в Гилополе. Вернее, в том, что осталось от погибшего города после его, Вельзевула, последней смерти. Теперь он знал всё. И мог практически всё: за эти годы демон возродил свое прежнее могущество в полной мере, вернув себе память прошлых жизней. Но он не забыл Амалэйзию. Вернувшись, он надеялся найти её убийц и причинить им страдания. Но только оказавшись здесь он понял, как много лет прошло по человеческим меркам. Для него самого время текло слишком медленно. Их бывшую деревеньку Маринбилль уже нельзя было узнать: все дороги были мощеными камнем, дома построены из ракушечника, кое-где торчали над крышами невысоких домов стройные часовни. Ближайшая часовня пробила девять часов вечера. Нахмурив густые черные брови, юноша решительно зашагал ближе к центру города, но необычная музыка вдруг долетела до его слуха. Что-то знакомое было в льющейся где-то неподалеку песне. Что-то, что отдавалось болью в его сердце, хотя мелодия вовсе и не была грустной. Сгорая от любопытства, он вышел на небольшую площадь у водопада. По краям площади горели огни, и их мандариновые блики играли на лицах танцующих людей. Вся картина, представившаяся его взору более всего напоминала танцы вакхов. В воздухе витал хмельной дух, по площади разливался смех десятков голосов, кружились длинные пестрые юбки женских платьев, блестели глаза и капельки пота на лицах, звенели струны мандолины. Вельзевул внезапно замер, как парализованный, услышав необыкновенный голос: в самом центре площади, на постаменте перед статуей Водолея стояла маленькая девушка. Она играла волшебную музыку на мандолине и пела. Её голос был без всякого сомнения голосом океаниды. Впрочем, танцующие и смеющиеся люди не выглядели сведенными с ума или лишенными рассудка. Это были просто веселящиеся люди. Юноша пробрался ближе к постаменту и теперь только смог разглядеть поющую девушку, четкие линии ее марсаловых, почти черных в свете огней губ, ее непослушные каштановые волосы, белоснежную кожу и серебристые глаза. Она была стройная и лёгкая, как ветер. Каждое ее движение, каждый наклон кудрявой головы и улыбка были пропитаны необычайной женственностью. От всего ее вида у него помутилось сознание, в животе появилось странное, щекочущее чувство. Вельзевул смотрел на нее, не отрывая изумрудных глаз, а девушка легко спрыгнула с постамента и смешалась с толпой. Она кружилась и танцевала, не прекращая щипать струны старенькой мандолины, обадривая и заводя публику, а Вельзевул тенью шел за ней, сверля глазами стройную спину и буйный вихрь каштановых прядей. Останавливаясь то там, то здесь, Фрейя пела стихи популярной баллады, а затем снова пускалась в пляс, играя проигрыш между куплетами. То и дело в толпе рядом с ней она встречала глазами чей-то внимательный хризолитовый взгляд, и каждый раз от этого взгляда холодок пробегал у неё по спине. Но Вельзевул уже не управлял собой. Юноша пожирал маленькую шатенку взглядом и знал: стоит этой девушке зайти этим вечером в темный переулок - и он поймает, скует, унесет ее с собой во тьму. Фрейя закончила петь, быстро отыскала в толпе подругу, и, схватив ту за руку, стремительно увела с площади. Люди с "Пристанища Бродяжки" всё ещё радостно хлопали в ладоши и смеялись, когда обе девушки скрылись во мраке одного из городских переулков. Вэрма радостно хохотала, но Фрейю обуял дикий ужас. Девушка то и дело оглядывалась назад, со всех ног спеша обратно в храм. Только проникнув за ограду, она позволила себе перевести дух. — Что случилось? — весело спросила Вэрма, запыхавшаяся от бега. — Нехорошее предчувствие. — ответила Фрейя, — Как будто кто-то следил за мной...и выбрал своей жертвой. — По-моему за тобой в этот вечер почти каждый следил. Не бойся, Фрейя! Тут тебя никто не найдет! — успокоила ее Вэрма. — О, это был действительно магический вечер! — восхищённо выдохнула она. Когда музыка закончилась, Вельзевул в два прыжка подскочил к Фрейе. Ее фигура мелькала в толпе, всего в паре метров от него, и он уже улавливал запах лаванды и сосновой хвои, исходящий от ее тела. — Э, паррэнь! Ты чегой-то такой большой? — обратился к Вельзевулу румяный городской выпивоха, заслонив собой Фрейю. Вельзевул раздраженно оттолкнул мужчину в бок, но девушка уже пропала. Волна гнева пробежала по всему телу юноши, хотя внешне он остался непроницаем. Люди постепенно начинали расходиться по домам, но высокий черноволосый юноша ещё долго стоял один на площади, вновь и вновь вызывая в памяти образ сероглазой девушки.