Хорошие плохие дни

Джен
PG-13
Завершён
5
Размер:
23 страницы, 3 части
Описание:
Посвящение:
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Награды от читателей:
5 Нравится 0 Отзывы 0 В сборник Скачать

Часть 3

Настройки текста
Для ворона достаточно сложно найти место, в котором бы он пришелся кстати. Место, где его смогли бы увидеть и принять. Обычно мы входим в человеческие дома незваными и уходим незамеченными, быть приглашенным, быть заметным – это просто не о нас. И мне приходится обойти более десятка цветочных прежде, чем я нахожу один, в котором мне могли бы продать цветы. Это довольно глупое занятие, которое служит скорее попыткой уйти от реальности, чем окунуться в нее, поэтому в карманах даже находится нужная сумма. Меня слегка потряхивает, когда в онемевших пальцах я сжимаю желанные цветы, вдыхаю их мягкий, ненавязчивый аромат, и, кажется, просыпаюсь. Кто еще способен под конец зимы по прихоти покупать розы, зная, как легко на цветах сказываются холода? Я несу их домой, туда, где Рэйвен скорее всего уже ждет меня, и собираюсь отдать ей этот скромный букетик, не находя причин и ничего не говоря. И даже если ей захочется меня о чем-либо спросить, я знаю, что она этого делать не станет. Между нами все только усложняется с каждым произнесенным словом, и будь мы хоть немного эмоциональней, нам ничего не стоило бы поругаться по-настоящему. Мы только и можем теперь что молчать и надеяться, что второй смолчит тоже. Мне страшно от того, что она снова попросит меня прекратить поиски, но приведет в этот раз более весомые аргументы. Чего боится она – мне знать не хочется. Проходит еще какое-то время прежде, чем я осознаю, что больше не стремлюсь пройтись по тем дворам, что до этого показались мне когда-то знакомыми. Больше не зовет меня прокатиться по известному маршруту автобус, а людские лица перестали во мне хоть что-то вызывать. Я живу от карточки до карточки, лишь иногда вплетая книжные истории в размеренные будни, не забывая пить кофе по утрам и целовать Рэйвен перед сном. Все чаще теперь меня утягивает в обрывки черноты, так похожей на обычный человеческий сон, но проходит совсем немного времени, и я снова оказываюсь в знакомой кровати, укутанная одеялом. - Завтра я встречаюсь с одним из нас, - говорит мне Рэйвен в один из таких дней, она перебирает пальцами мои волосы, рассыпанные по подушке, а я жмурюсь от удовольствия, потому что то, чего так боялась девушка, со мной не происходит. Я все еще мало что способна чувствовать, но жажда прошлого во мне настолько сильна, что если не любовь держит меня рядом с ней, то что-то очень похожее. Мы можем не говорить, потому что в нашем маленьком мирке становится все больше страха, но тепло и привязанность никуда не уходят. - Я пойду с тобой, - отзываюсь на невысказанный ею вопрос. Мне все еще так просто понимать ее, но это не дает мне никакого намека на то, как объяснить ей, почему для меня этого все еще мало. Ей хочется, чтобы я образумилась, чтобы дала себе шанс следовать дальше по данному мне пути. Ей совершенно невдомек, что для меня противоестественно подчиняться тому, чего я не выбирала. *** Он называет себя седьмым, молодой парень, ждавший нас в привычном для нас кафе. Он пьет кофе из маленькой чашечки, смешно отставляя в сторону мизинчик и картинно закатывает глаза, когда во рту оказывается очередной кусок лимонного пирога. Рэйвен чувствует себя с ним одновременно заинтересованно и напряженно, она смеется его шуткам, обсуждает какие-то давние случаи, случавшиеся с ними на службе, но не говорит о себе, если только не следует конкретный вопрос. Это все наталкивает меня на мысль, что, возможно, этот парень, так стремящейся казаться компанейским, на самом деле кто-то из верхов, и признаться в своих промахам перед таким, все равно что каяться перед строгим родителем, никогда не знаешь, чем тебя встретят поучением, ремнем или наказанием. Седьмой обращается к Рэйвен так же, как она обращается ко мне, а меня и вовсе обходит стороной в диалоге, будто меня не существует, хотя его взгляд то и дело падает на меня. Мне неуютно в такой компании, но я терплю, потому что знаю, что так бы просто меня никто бы за собой не тянул. - Ты так и не поднялась над собой прошлой, - говорит седьмой, и до меня не сразу доходит, что обращается в этот раз он ко мне. - Я пытаюсь, - стараясь быть нейтрально вежливой, отвечаю я. - Я должен идти, - кивает он в сторону висевших на стене часов. Рэйвен поднимается на ноги, будто кто-то ее резко дергает за ниточки. У меня на такое брови взлетают вверх, седьмой же, не обращая на нее теперь никакого внимания, обращается ко мне. – Спроси у нее почему тебе временами нужен отдых, юный вороненок, она так хотела, чтобы я сделал это за нее, - улыбка ложится на его тонкие губы, как что-то приторное, неискреннее, - но я, пожалуй, позволю ей разобраться с этим самой. Он противно хихикает и как-то насмешливо, издевательски подмигивает Рэйвен прежде, чем уйти. Мы остаемся за столиком вдвоем, Рэйвен опускается на сидение, но не спешит объяснить мне, что это только что было и как это понимать. Я не подгоняю, потому что что-то внутри меня подсказывает мне, что правда мне не понравится. *** Наверное, у каждого должно быть такое место, где он чувствовал бы себя спокойно и уместно, маленькое кафе, которое в столь ранние часы всегда пустует, давно уже стало таким для нас. Судя по всему, его хозяин достаточно стар или болен для того, чтобы видеть нас, а другие сотрудники, если такие и имеются, не выходят на работу раньше обеда. Для таких невидимок как мы такое место подходит идеально, мы пьем свой кофе, приготовленный чужой рукой, можем позволить себе одну-две порции десерта, и даже если нам всего этого не нужно, нам нравится вспоминать о былой человечности. Я заказываю себе еще кофе и жду, что Рэйвен соберется наконец с мыслями, чтобы рассказать мне о том, что так волнует ее последнее время. Не пытаюсь ее торопить, потому что до новой карточки с именем мы все равно абсолютно свободны. - Ты можешь вернуться к своей жизни, вороненок, - начинает девушка с самого сложного по ее мнению и шокирующего по моему. Я не стремлюсь прерывать ее вопросами, хотя те сразу же отзываются внутри меня, и мне нужно, чтобы хотя бы теперь кто-то объяснил мне, что это за затянувшаяся трагедия, в которой я одно из действующих лиц. Бедность моего нынешнего эмоционального фона позволяет мне сохранять спокойствие, более того, ощущать его. – Твои провалы в никуда, которые ты принимаешь за сон, на самом деле ничто иное, как попытки твоего сознания запустить часы, остановленные насильно чужой рукой. У меня выступают мурашки на коже от ее слов, от того, как спокойно она подобное произносит. Не должно ли это стать ударом для меня, достаточным, чтобы задуматься о том, в здравом ли я уме? Судя по ее опущенному взгляду, нежеланию смотреть мне в глаза, ей все же некомфортно о таком говорить. Беда в том, что мое нынешнее состояние итог ее действий, ведь ни седьмой и никто другой, не был встречен мною при жизни, не касался моих волос и не призывал меня подняться из тела – все это дело ее рук. Неужели это было ее прихотью? Видимо, Рэйвен все же чувствует русло, в котором движутся мои мысли, потому что она пробует снова: - У меня была карточка, - говорит девушка, - Она появилась в моих руках в том парке, когда мы были вместе с тобой, - заканчивает свои слова она тихо-тихо, только в этот раз смотря мне прямо в глаза. – На ней было другое имя, другое место, но то самое время. - Нет, пожалуйста, - я качаю головой, не давая ни договорить ей, ни понять самой, - Нет… я не хочу этого слышать… *** Тот разговор отдалил нас, потому что невыносимо более было ждать и терпеть собственное бессилие. Рэйвен поступила эгоистично, держа все это в тайне от меня, но отчасти действовала она в моих интересах. Это так неправильно было осознавать, что тот, кому ты верил, с самого начала не был достоин этого. Хуже было только то, что где-то в одном городе со мной есть человек, остановившиеся часы которого должны меня пугать больше, чем собственная участь, а я никак не могу вспомнить, никак не могу дотянуться до него. Я знаю, что назови теперь Рэйвен мне мое имя, услышь я его, станет проще найти следы своего существования, найти те необходимые зацепки, что приведут меня к нужному человеку. Но только теперь по отношению к ней во мне так много жалости и сочувствия, она нарушила правила, чтобы забрать у меня часть боли. Была терпелива, не позволяя мне ни забываться, ни отчаиваться, если это не любовь с ее стороны, то я не знаю другого такого слова. Говорят, вороны не способны на чувства, но если со мной все ясно, то ее то часы остановились в срок. Я больше не задаю ей вопросов, я храню ее от своей боли, но теперь я знаю, куда идти. *** В сквере у больницы все также тихо, люди проходят в калитку ворот и не смотрят по сторонам, я вглядываюсь в их лица, пытаясь отыскать среди них то самое, необходимое. И это странное чувство, когда одновременно есть и отклик, и отрицание. Меня не должно быть здесь, и теперь мне понятно почему так сильно это чувство, – где-то там внутри есть другая я, у которой время находится в подвешенном состоянии. Пришло время закрыть окончательно этот вопрос, чтобы это не значило для меня. Я вижу, как в сторону приемного покоя идет уже знакомая мне пожилая женщина, тяжело опирающаяся на палки в каждой из рук, на одной рукоятке трости у нее тканевая сумка болтается туда-сюда, отчасти замедляя движения. Голову покрывает платок, а на ногах тяжелые на вид то ли валенки, то ли сапоги. Весна в самом разгаре, и повода для столь теплой одежки и обуви нет никакого, если только тебе не нужно по долгу стоять или сидеть на одном месте, чтобы передохнуть. Мимо проходящий парень поддерживает ее под локоть, помогая одолеть бордюр, а санитар знакомым движение придерживает для нее дверь. Я сама не замечаю, что начинаю двигать в ее сторону, пока закрытая дверь приемного покоя не отделяет меня от ее фигуры. Наваждение спадает с меня, и я вспоминаю для чего я здесь. Где может находится человек, который немного увяз в своем движении от мира этого к другому? Я ищу подходящее отделение, при это стараюсь как можно реже попадаться на глаза пациентам. Врачи меня не видят, посетители и рядовые больные тоже, но всегда остается риск вызвать ненужное внимание. Я не знаю, почему сейчас меня начинает это волновать, потому что до этого момента я и не думала прятаться или таиться. Ворон всегда найдет способ попасть в нужное ему место, и ничто на свете не сможет этому помещать, таким образом сама природа удерживает равновесие. Мы невидимы и неуязвимы, покуда остаемся сами собой. Наверное, проблема моего волнения кроется в том, что я собираюсь сделать, ведь в некотором роде я планирую качнуть этот маятник, как сделала до этого Рэйвен. Я хочу вернуть себе свою личность, понимая, что вместе с ней мне придется вернуть себе жизнь, а это уже прокол хуже, чем тот, что совершила моя подруга со мной. Я выгляжу нелепо для каждого, кто может меня разглядеть, на улице теплая и сухая погода, а надеты на меня толстовка и ботинки, все это посреди отделения, в которое не пускают посторонних, тем более в верхней одежде. Мне делается не по себе, но разворачиваться и сбегать сейчас, значит прекращать поиски вовсе, потому что не будет в них большего смысла, чем в эту минуту, пока привычная размеренность моего текущего состояния не вернулась ко мне окончательно. Что-то ведет меня к моему телу, потому что я нахожу свою палату без лишней суеты и ненужных столкновений. Я не узнаю себя в человеке с дыхательной трубкой в горле и звуке датчиков, что отсчитывают удары сердца. Это не привычный взгляд в зеркало, это что-то дикое, похожее на ночной кошмар, когда может привидеться, что ты способен наблюдать за своим телом извне. У меня в волосах нет седой пряди, там, где Рэйвен коснулась меня в тот давнишний осенний день, но это мои черты лица, мои сережки в мочках ушей. Я тянусь рукой, чтобы коснуться себя, но датчик тут же подскакивает, а я отчего-то тоже начинаю чувствовать, как ускоряется пульс. Вороны не волнуются, не чувствуют и не боятся – я, видимо, не ворон вовсе, потому что именно эти три слова характеризуют меня в это мгновение лучше других. Я слышу шаги за дверью и не нахожу идеи лучше, чем отойти в угол, где раскрытая дверь должна меня скрыть от пожелавшего зайти. Я зря стараюсь, медсестра, молодая девушка, не видит меня, она проверяет показания мониторов, поправляет дыхательную трубку и змеи капельных систем, что скрываются под одеялом. Увиденное удовлетворяет ее, потому что она спешит уйти, так же стремительно, как до этого пришла, но открывшаяся дверь тормозит ее. Кто-то, кого от меня отделяет дверь, начинает расспрашивать девушку обо мне, у меня в ушах отчего-то начинает так громко звенеть, а в глазах темнеть, будто я вот-вот упаду в обморок. Когда я прихожу в себя, дверь уже закрыта, и у постели спиной ко мне суетится уже знакомая мне пожилая женщина. Она наливает в обычную литровую банку немного воды и, достав из сумки своей чистую тряпочку, начинает обтирать у лежащей на кровати меня лицо и шею. Я боюсь подойти к ней, боюсь окликнуть, потому что больше всего я боюсь прервать это проявление заботы о себе, потому что только таким может быть человек, произнесенное которым имя должно будет вернуть мне все утраченные воспоминания и чувства. Ее аккуратные прикосновения, мягкий голос, который то ли рассказывает что-то, то ли стремиться спросить, завораживают меня, и я тянусь к ним против собственной воли. Я выхожу из своего угла и обхожу по дуге кровать, меня не спешат замечать, пока я, становясь у противоположной стороны кровати, не закрываю свет, что бьет мне в спину из незавещанного окна. Мое нынешнее состояние бросает тень на мое бессознательное тело и тем самым привлекает ко мне внимание. Я встречаю устремленный в мою сторону взгляд голубых глаз, чья радужка выцвела с возрастом, и из моих глаз начинают течь слезы, потому что есть такие чувства, которые остаются с тобой даже тогда, когда память подводит. - Розочка, - только и может произнести женщина в ответ на мое появление. Я не пугаю ее, наоборот, будто оказываюсь единственным человеком, встречи с которым она ждала. Ко мне приходит понимание, что имя не самое главное, куда важнее чувство, которое вкладывает человек в обращение, мое не имеет никакого отношения к цветку, но и его оказывается достаточно, чтобы понять кто я и почему я здесь. Бабуля смотрит на меня сверху вниз, а я как в детстве обнимаю ее колени, их не пощадили возраст и болезни, но для меня вряд ли есть хоть какая-то разница шестьдесят шесть ей лет или восемьдесят шесть, имеет значение только рука, гладящая тебя по волосам, рука человека, которого ты всегда будешь любить чуточку больше, чем всех остальных. *** Мне страшно отпускать ее, потому что вместе с воспоминаниями ко мне приходит осознание того, о чем предупреждала меня Рэйвен. Появившись здесь, на этом пороге, я пришла собственными руками забрать у себя единственное, чем так дорожила в своей жизни. И можно теперь сколько угодно, шептать себе и бабуле просьбы: «Пожалуйста, не оставляй меня только» - это уже ничего не изменит. Никакие истории, никакие планы на будущее уже не будут стоить хоть чего-то, потому что они все равно запоздали. Когда Рэйвен появляется на пороге палаты, я все еще остаюсь в том же положении на полу, у ног сидящей на стуле бабули, она перебирает мне волосы на голове и шепотом уговаривает меня ее отпустить. Говорит что-то о прошлом годе, когда она уже была больна, и лечение не должно было помочь, о том, что, видимо, суждено ей уйти по весне. Мне хочется ее слышать, но не хочется понимать. Рэйвен поднимает меня с пола, когда осознает, что я не могу сделать этого самостоятельно. Она старается не смотреть на бабулю, когда берет мое лицо в свои ладони и призывает послушать ее: - У тебя мало времени, - говорит она, всматриваясь мне в глаза, ища в них хоть немного понимания, - ты должна собраться и сделать все правильно, иначе каждая из жертв будет напрасной. - Мне очень жаль, - произносит девушка, поворачиваясь лицом в сторону пожилой женщины, - но я вынуждена это сделать. Рэйвен протягивает ладонь к голове моей бабули, но я бью ее по руке. Тогда бабушка поднимается со стула, и я вижу, как тяжело она это делает, перед глазами моими всплывает увиденное с лавочки в сквере. Время жестоко обошлось с ней в эти полгода, будто со мной вместе ее покинуло само стремление хоть к какой-то борьбе. Это заставляет новые слезы катиться из глаз, и страшные мысли вспыхивать в голове. - Прекрати, …, - она называет меня по имени и вместо облегчения, меня затапливает испуг, потому что сражаться с близким человеком – это последнее, чего каждому из нас хотелось бы. Бабуля сама поднимает руку Рэйвен к своей голове, спуская на плечи платок. И я впервые чувствую себя до такой степени слабой против чего-то, что сильнее меня настолько, что я даже постигнуть умом этого не могу. Бабуля вместе с Рэйвен укладывают меня в мое собственное тело, как в кровать, и последнее, что я чувствую – это знакомый с детства запах простого мыла с едва заметной примесью пота, а после я засыпаю. *** Когда я открываю глаза, уже совершенно другой день, у меня в горле больше нет трубки, и дышу я самостоятельно, но стул рядом со мной пустеет. Я начинаю плакать раньше, чем медсестра приходит в палату, продолжаю на всем протяжении снятия с тела лишних датчиков и капельниц. Со мной почти не говорят, только задают простые вопросы, на которые достаточно односложного ответа. Но я и не стремлюсь к диалогу, потому что проходит один день, другой, третий, а ничего не меняется. В здоровом теле все еще остается что-то кровоточащее, что вряд ли сможет когда-нибудь затянуться. Временами меня навещают родственники, заходят знакомые, но я остаюсь так себе собеседником. Никто и не настаивает, кроме Рэйвен. Только она пытается заставить меня говорить с ней, но я делаю вид, что перестала ее видеть. И мне не стыдно. *** Я встречаю Рэйвен в парке в одну из годовщин нашей с ней встречи, присаживаюсь рядом с ней на лавочку и боюсь поднять на нее глаза. Я так сильно злилась тогда, когда очнулась в больнице, что многим принесла дискомфорт, но этой девушке я сделала больнее, чем любому из моего окружения. Я обесценила ее жертву, предала ее дружбу. - Мне очень жаль, Рэйвен, - говорю я ей, все еще опустив взгляд на свои ладони. - Отпусти меня, …, - она свободно обращается ко мне по имени, не от того ли, что все еще обижена на меня за то, сколь сильным было мое стремление его вспомнить. Теперь ей нужно, чтобы я позвала ее в ответ, и не этим дурацким прозвищем, что хоть и выделял ее из остальных воронят, но неуклонно подчеркивал ее суть. Я не противлюсь ее желанию, потому что в отличие от нее я не готова удерживать человека любой ценой, потому, повернувшись к ней лицом и наконец встретив ее взгляд, я провожу рукой по ее волосам, а потом в приоткрытые губы выдыхаю имя.

Ещё работа этого автора

Ещё по фэндому "Ориджиналы"

Права на все произведения, опубликованные на сайте, принадлежат авторам произведений. Администрация не несет ответственности за содержание работ.