На своей стороне

      Вопрос влияния воспитания и генов на развитие индивидов чрезвычайно важен и занимает человеческие умы вот уже несколько тысячелетий. Быть может, он все же будет, наконец, разрешен, если за него возьмутся сверхъестественные сущности?       Был один из тихих субботних вечеров блаженной расслабленности после тяжелой трудовой недели. Развалившаяся в привычном удобном кресле в глубине книжного магазина с внеочередным, по давно забытому счету, бокалом, няня и пристроившийся напротив, у столика с уже опустевшими тарелками, садовник, приняв свои естественные обличья, делились впечатлениями.       — Представь, что он сказал про Ад? Это музей, потому что там не продают кока-колу и чччшипсы, — с шипением закончил Кроули и усмехнулся, жестом указав вниз. — Там бы точно не оценили.       — А о Рае, не слышал? — вставил ангел. — Это место, где Адам и Ева решили завести детей.       — Это ещё мягко сказано, — заметил демон и добавил тоном покупателя, которому всучили некачественный товар. — Да он вообще ничего не хочет слушать, весь день играет в эти чертовы компьютерные игры!       — Но ведь, дорогой мой, ты, кажется, как-то говорил, что сам их придумал, чтобы смертные быстрее привыкли потом к жизни в Аду.       — Ну… Вообще-то нет. Я несколько преувеличил.       — Как с инквизицией? — невозмутимо поинтересовался ангел.       — А что ты хочешь, эти людишки и тут меня опередили! — пожаловался Кроули и залпом выпил остаток в бокале.       Азирафель, в который раз подумав, а не пора ли им уже трезветь, поправив бабочку, с видом гостеприимного хозяина все же потянулся за новой бутылкой:       — А мне он сказал, что вы с ним занимались английским языком.       Кроули поднял брови. Очки чуть съехали вниз, и он небрежно отбросил их в сторону. Хоть здесь, с ангелом, он может, наконец, побыть самим собой.       — Выходит, его и врать учить не нужно.       — Может, мы что-то не так делаем? — вздохнул Азирафель и окинул взглядом окружавшие их стеллажи с книгами. — Знаешь, многие человеческие умы бьются над вопросом, что играет определяющую роль: воспитание или наследственность, сотни книг…       — А что говорит ангельский ум? — перебил его Кроули.       — Ум молчит, когда опыт подсказывает, что всё без толку. Наверное, сатанинские гены берут верх, — необычно пессимистично для ангела закончил Азирафель, подливая и в свой бокал.       — Хм… — Кроули задумался и, глядя на ангела, вдруг выдал. — Быть может, ты прав. Если даже взглянуть на нас, я — всё тот же змей-искуситель…       Он метнул свой золотистый взгляд на столик со следами недавнего пиршества, большая часть которого пришлась, как обычно, на долю ангела.       — А ты… всё тот же ангел, который идет против небес, вручая меч, чтобы помочь людям.       При новом упоминании этой бесконечно старой, как и их знакомство, истории, Азирафель подавил едва не вырвавшийся стон: «Мало ему напоминаний свыше!».       — Но, постой, ведь изначально, если уж говорить о генах, мы оба были ангелами, — возразил он. — А чем мы стали?       — Чем?       — Ну, то есть, кем. Я хотел сказать, что мы оба не подходим под их стандарты, — и с изрядной долей самокритичности, заправленной новой порцией вина, Азирафель пустился в объяснения. — Ангел, который предается чревоугодию, боготворит книги и совершает мелкие пакости в угоду дру…       Тут, под вмиг оживившимся и будто бы незаметно подкравшимся ближе змеиным взглядом, Азарифель осекся.       — Кому? — невинно полюбопытствовал Кроули, в тоне которого уже не чувствовалось ни грамма выпитого.       — Собственной слабости, — сердито выпалил Азирафель, почти пойманный с поличным.       — Попробуй, только ещё скажи, что ты разглядел во мне крупицу добра! — насмешливо улыбнулся Кроули, отчаянно надеясь на новую оговорку.       — Почему же только крупицу? Я всегда знал…       — Ангел!       — Но, дорогой мой, ведь не будешь же ты хотя бы спорить с тем, что, как и я, полюбил этот мир? — Азирафель так и лучился своим по-ангельски восторженным светом. — Иначе мы вряд ли занимались бы тем, чем сейчас занимаемся?       — Не пили бы?       — Не воспитывали бы Антихриста.       — С чего ты вообще взял, что я люблю? К тому же этот мир? Да, мне нравится гонять на машине, искушать по мелочам людей, ходить с тоб… Тьфу ты, — запнулся вдруг Кроули, задаваясь вопросом, а не слишком ли он разоткровенничался. — В общем, для демона в самый раз. А мои занятия сейчас — мои прямые должностные обязанности.       Ангел хмыкнул:       — И, конечно же, ты всегда выполняешь их с таким рвением, — он потянулся к креслу, на котором сидел демон и вытянул торчащий из-за него зонтик, с которым няня Антихриста обычно не расставалась.       Кроули, вращая зрачками, удивленно воззрился на него, словно на неотступного надзирателя, от которого нигде нет покоя.       — Ты что, Мэри Поппинс начитался? — вдруг высказал догадку Азирафель.       Кроули, почувствовав себя в роли опасавшегося допустить оплошность фикуса, на мгновение даже потерял дар речи. Изо рта его донеслись только какие-то непонятные, даже ему самому, шипящие звуки. Хотя он смотрел фильм, но разве это намного меняет дело? Такой прозорливой догадливости от своего ангела он ну никак не ожидал.       Азирафель, судя по реакции — тоже.       — Ой, так это правда? Но почему Мэри Поппинс?       — А кто? — выдавил из себя Кроули.       — Ну хотя бы… Хотя бы… Карлсон.       Кроули, делая в этот момент глоток, чуть не захлебнулся. Он закашлялся и расплескал почти весь бокал. Слава Богу или Дьяволу, что это была не святая вода.       — Кто? Карлсон?       — И не пытайся меня убедить, что не знаешь, кто это. Думаешь, я не в курсе, что ты берешь у меня книги?       «Да, с книгами он ещё как оплошал. Ведь знал же, что нельзя даже близко подходить, уж что-что, а это ангел точно заметит. И вот оно. Попался змей». Поэтому Кроули ничего не ответил, решив, что лучшая защита — нападение.       — Знаешь ли, ангел, мне кажется, роль Карлсона больше подошла бы тебе. И, вообще, не уверен, способна ли охрана иностранного атташе оценить таких персонажей.       — Хм… По-твоему, мы более нормальные?       — Ну, по крайней мере, по меркам этого времени. Мне думается, мы больше вписываемся в их представления о нормальном.       — А если серьезно, — задался вопросом ангел. — Что бы эти, современные люди, подумали, знай, кто мы есть на самом деле?       — Посадили под замок, пустили на опыты… — начал перечислять Кроули.       — Ох, но ведь сейчас не четырнадцатый век! — должно быть, систематические жалобы Кроули укоренились в нем: если поначалу ангел пытался спорить, доказывая, что это такой же период, как и остальные, ничуть не хуже (ведь даже публичное сожжение книг происходило в большем масштабе в пятнадцатом столетии, чем в четырнадцатом), то теперь, и сам порой, не зная почему, отзывался об этом веке не столь одобрительно.       — А что изменилось? Только фантазии в способах больше, а суть-то неизменна, — с горечью сказал Кроули, так что Азирафелю стало не по себе.       — Ты так говоришь, будто и в самом деле считаешь, что в этом мире нет ничего хорошего, — с обидой в голосе, словно бы от неоправдавшегося ожидания, заключил ангел.       — Да нет, как раз наоборот, — возразил Кроули и добавил шепотом. — Потому, что люблю…       Не глядя на ангела, он поднял пустой бокал и Азирафель, молча, наполнил его, не смея потревожить словами это небывалое для демона признание.       — За этот мир, ангел!       — За это мир, Кроули!       Как бы ни было и что бы ни случилось, но они приложат все силы, чтобы спасти его. И пусть это идет вразрез с непостижимыми божественными замыслами — на то они и непостижимы, в конце-то концов; и вопреки должностным инструкциям — все-таки шесть тысяч лет они вместе их нарушали, так стоит ли ещё беспокоиться? Они такие, как есть, и они на своей стороне.