blindfold 12

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Черепашки-ниндзя

Рейтинг:
R
Размер:
Мини, 12 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: Songfic Ангст Дарк Жертвы обстоятельств Жестокость Изоляция Инвалидность Насилие Нецензурная лексика ООС Обиды Отклонения от канона Открытый финал Психические расстройства Психология Серая мораль Показать спойлеры

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Лео смотрит вверх, но не может разглядеть ничего, кроме черноты, непроглядной тьмы, осыпающейся алыми и пестрыми перьями по краям. Глаза зудят до безобразия. Струны души, пораженные ржавчиной, натягиваются до скрежета и рвутся. Нужно что-то делать, бороться за жизнь. Несмотря на все это дерьмо, длящееся уже годами, Лео совсем не хочется дохнуть в сточной канаве, как какая-то захлебнувшаяся в помоях крыса.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Morcheeba - Blindfold
FREE FLOW FLAVA - Twilight (夕暮れ)
4 декабря 2019, 18:31
      Тыкаясь на полутьме в исполосованные следами от втоптанных в грязь стремлений и попыток родиться заново стены, Лео лишь нащупывает на каменной кладке полосы от собственных же ногтей, а кое-где даже зубов. Бесконечные, повторяющиеся миллиарды рядов этих кирпичиков намекают ему на то, что он просто ходит по кругу, сбивая в кровь ноги, но не теряет из виду блеклого, затухающего уголька надежды выбраться наконец наружу. У него не получается, каждый раз он срывается вниз с оглушительным грохотом, плюхаясь в гниющую, воняющую смрадом разложения воду.       Это колодец. И на помощь ему никто не придет, потому что вот это ограниченное пространство наверняка далеко от дома, и звать братьев нет нужды. Да и они сами, отчаявшиеся и уставшие в вечных попытках уследить за его жизнедеятельностью, вряд ли придут.       «Скажи им, что я умер. В этом нет ничего странного», - говорит он Дону в один день, и тот делает без пререканий, хотя это совершенно не в его стиле. Как правило, он только наизнанку выворачивает и, будто назло, специально, пренебрегает чужими просьбами. Возможно, все, что они вообще делали, было роковой ошибкой, постепенно переросшей в безвременное страдание.       Лео смотрит вверх, но не может разглядеть ничего, кроме черноты, непроглядной тьмы, осыпающейся алыми и пестрыми перьями по краям. Глаза зудят до безобразия. Струны души, пораженные ржавчиной, натягиваются до скрежета и рвутся. Нужно что-то делать, бороться за жизнь. Несмотря на все это дерьмо, длящееся уже годами, Лео совсем не хочется дохнуть в сточной канаве, как какая-то захлебнувшаяся в помоях крыса.       Стараясь не задумываться о резкой боли в ободранных до мяса костях, Леонардо еще раз прощупывает кирпичи, находя как можно более выпуклые, и цепляется за них, как тонущий жук за протянутую радушно соломинку. Ему не нужно видеть, чтобы знать, что все стены уже сплошь и поперек покрыты кровью от его попыток выбраться.       Не стоило уходить в одиночку и с минимумом вещей. Как героично и иронично. Только конченный идиот откажется брать с собой собственное оружие. Что ж, не зря Донателло называл его именно так большую часть совместной жизни. На деле же он хочет в это верить. Пусть страшная правда о том, что на самом деле меч просто не удалось найти, останется вместе с ним.       Где-то под ногу попадается еще один выступающий из общей кладки кирпич, и Лео подтягивается немного, с удовольствием отмечая, что теперь хотя бы не касается этой смердящей жижи. Все еще остается загадкой, сколько остается там до конца, до желанного освобождения, или хотя бы края колодца, но даже такой медленный, в меру черепаший старт можно считать отличным. Для его состояния.       По щекам что-то течет. Возможно, слезы, а может, кровь, намешанная с гноем. После нескольких дней в яме с явными антисанитарными условиями можно другого и не ждать.       С каждым кирпичиком, с каждым сантиметром вверх, Лео пропитывается волнами нарастающей решительности и уверенности. Поток гордости захлестывает с головой, и вся сосредоточенность в миг пропадает. Как и сила в припухших фалангах. Срываться вниз не хочется, все тело непроизвольно жмется к стене, но у гравитации свои планы на этот счет. Претерпев в очередной раз, Лео срывается, окунается головой в зловоние внизу, попадающее и в нос, и в рот, и даже в ушные отверстия. Гадко.       Видимо, это его судьба или даже участь – двинуть кони в этой канаве. Вот так позорно. Больше ни разу не встретившись с семьей.       И это ему-то хотелось стать сильнее, чтобы доказать свою приспособленность и дееспособность. Но он не волшебник все-таки. Отращивать обратно то, чего нет.       Где-то вдалеке слышится писк голодных крыс. Таких же голодных, как Лео. Если бы они чуть сильнее осмелели и прыгали за ним, мечник готов поклясться, что перекусил бы и их худощавыми телами. Прямо так, вгрызаясь в пропахшую мусором и смертельной болезненной тенью плоть. Может и так, но он до ужаса боится их, этих зубастых созданий, хоть и солидарен с ними. Они хотят сожрать его, он их. Хоть что-то есть общего.       Места мало, разведя руки в стороны, едва касаешься стен пальцами. И узость пространства давит, давит, давит на черепную коробку. Хочется согнуться, спрятаться, но прятаться некуда. Только в панцирь. Но от самого себя и собственных мыслей увильнуть невозможно.       Наконец, спустя сотни, а то и тысячи попыток, обрывающихся одна за другой, Лео удается схватиться за край подпиленной решетки и с изможденным стоном подтянуться, вылезти наружу, шмякнуться на сухую окантовку колодца. Голова у него кружится нещадно, и, если бы не глубокая, пронзительная тьма, то все вокруг бы наверняка расплывалось перед глазами аляповатыми пятнами.       Теперь, ощущая контраст между гадким смрадом колодца и более-менее привычным затхлым запахом канализации, Лео понимает, насколько же мерзко от него несет теми помоями, что за долгие дни пропитали его насквозь. Силы окончательно покидают тело, и двигаться совсем не хочется. На смену куражу и радости от освобождения приходит туповатая осоловелость.       В ушах звенит немного, и этот равномерный гул чем-то смахивает на пробирающий звук остановившегося кардиостимулятора. Сквозь надсадный писк в глубинах сознания слышится два четких, уверенных шага. Словно бы стоящий в тени незнакомец, наблюдавший за всем происходящим, удосужился выйти на свет, проявить свое присутствие. Только вот Леонардо от этого ни горячо, ни жарко. Скорее, паршиво как-то, тошно, как от раздавленной селезенки.       - Опять ты здесь… Чего тебе надо? – сипло выдает он, приподнимаясь над брусчаткой, но тут же обессиленно падая обратно безвольным мешком. Каждая мышца, подобно подушечке для булавок, отзывается резким и болезненным покалыванием.       - Я хотел посмотреть, что ты делаешь. И ты не разочаровал, – надменно и четко говорит Донателло, звучит рычаще, и Лео прекрасно знает, что сейчас брат горделиво задирает подбородок и скрещивает руки на груди, смотрит на него сверху вниз, как на грязь под ногами. Нет, да что там, он ниже этой грязи. Он просто паразит, который в этой куче дерьма обитает и случайно налип на подошву гения.       - Иди к черту. Тут не на что смотреть, – пытается отвернуться от него Лео, но самоуверенный голос режет уши всюду, куда только ни беги. – Хватит меня преследовать.       - Как скажешь. – Наверняка, он пожимает плечами. Отходит подальше, но вот шагов его Лео больше не слышит. Либо Дон испарился, либо все еще стоит где-то. Но самое пугающее до холодного табуна мурашек – Лео больше не чувствует его присутствия.       То, что брат вездесущ, выяснилось еще с самого начала. Где бы ни носило Лео, где бы он ни скитался – он всегда натыкается на Донателло, как потерянный корабль, слепо идущий на свет маяка. Обманчивого маяка, чей яркий, пронзительно-бардовый луч света кровавого заката направляет на скорую и неотвратимую погибель.       И, может, Лео это просто привиделось, и его воспаленное воображение сыграло с ним злую шутку, но Дона, и правда, совсем нигде нет. Вокруг лишь пустота и мрачная, замогильная тишина, ударяющая по перепонкам болезненным перезвоном.       У Лео нет ни карты, ни хоть какого-нибудь ориентира. Только его воспоминания и собственные вытянутые вперед руки, которыми он ощупывает стены, когда движется вперед. И ноги. Постоянно заплетающиеся и застревающие в пробоинах труб. А еще слепая вера и надежда в успех.       В прямом смысле слепая.       Леонардо не видит. Совсем ничего. Сейчас, в полутьме коллектора, мир представляется для него сероватым туманным пятном с прожилками света. Нет, он не видит непроглядной черноты. Скорее, дымные, кучные облака, чем-то похожие на надвигающиеся громовые тучи в своей величественности и пугающей массивности. Раньше ему нравилось разглядывать эти переливы в гамме серого, иногда с мелькающими, едва заметными цветами. Это его персональная дымовая завеса прямо в голове, отгораживающая от окружающего мира.       Поначалу было очень тяжело. Даже слишком. Встать с кровати, найти одежду, поднять упавшую под стол неизвестно куда ложку… Еще и повязка на глазах после операции постоянно зудела и чесалась. А ведь Донателло с самого начала сказал: «Нет, Лео, я не хирург, и никогда им не был. Нет, не думай, что у меня что-то получится». Вероятно, он и не пытался.       Сейчас не легче, но чувства со временем обостряются и каменеют. Первым открытием для Лео стало, что он может слышать тихое пение Рафа за стеной, которого ранее вообще не замечал. Вторым – постоянный запах сигарет из вентиляции, доносящийся не то из комнаты Майки, не то из запыленной кладовки. Но, может, он что-то напутал, потому что на вопрос в лоб младший яростно отнекивался.       Как же так вышло, что самый зоркий из команды (не считая Дона с его оборудованием) в один миг лишился всего: зрения, расположения семьи и базовых навыков выживания? Всему виной случай.       Это не было взрывом в лаборатории или тестом нового жуткого аппарата Дона. Нет. Просто Лео проснулся одним обычным утром и осознал, что мир вокруг будто замыленный через старый, девяностых годов фотоаппарат.       Ни умывание холодной водой не помогло, ни глазные капли. Окружение так и осталось мутной пеленой на глазах. Помнится, Лео не паниковал даже, просто пришел к гениальному брату со словами «посмотри, мне, кажется, что-то в глаза попало». Может, и зря так, не стоило отрывать Дона от какого-то его там гениального проекта, потому что тот истерически расхохотался этим своим жутким, ненормальным, неестественным смехом, из-за которого поджилки трясутся, и назвал Лео непереносимым болваном.       Перегоревшая микросхема все-таки оказалась важнее чего-то, мешающего нормально видеть. Смешно, но тогда Лео не испугался Донателло, как это происходило обычно. Просто лицо его напоминало зеленовато-фиолетовый расплывающийся овал без черт.       Тогда слова «отслойка сетчатки» показались ему смешными и даже глупыми. Ну, отслоится и отвалится, подумал он, но, боже, как же ошибался. Не стоило напрашиваться на помощь. Потому что, Лео уверен, брат намеренно лишил его зрения.       Давно стало понятно, что воздействие мутагена на организм не может пройти без последствий. Спустя долгие годы у каждого стали проявляться различные побочные эффекты, мешающие жить. Точнее, просто существовать. Потому что для них больше не было привычной жизни в привычном понимании этого понятия.       Бесконечная череда невыносимых дней. Логово превратилось в какую-то клоаку для забвения, где они ютились, как сельди в бочке, подверженные множеству тяжелейших наваждений.       Пожалуй, Лео еще повезло со всем этим, ведь сильнее всех пострадал Раф.       Бесконтрольный гнев, суженные зрачки, постоянное выпадение из реальности и желание разорвать все, что движется. Помнится, Леонардо часто просыпался от дикого, животного рева, рвущего ушные перепонки. Когда Раф срывался с толстой цепи, удерживающей его в недосягаемости прямо посреди общей комнаты, оставалось только молиться, чтобы он не учуял и не засек. Иначе болезненная и мучительная смерть от перекушенного острыми клыками позвоночника.       Но иногда Рафаэль будто просыпался, выл от отчаяния, рассыпался бесполезными извинениями и всем своим видом показывал, насколько страдает от осознания содеянного. Но с каждым днем этих проблесков сознания становилось все меньше и меньше. И их любимый большой брат, похожий, скорее, на плюшевого мишку, окончательно превратился в хищного зверя, не следующего принципам морали.       И возвращаться домой не хочется только потому, что он сидит там, близко к прихожей, словно тупая, сонная псина, готовая проснуться и наброситься в любой момент.       Возможно, у всех частично перестала работать голова. Особенно у Дона. Тот переменился невыносимо. Со временем Лео вообще перестал узнавать в нем своего «близнеца». Постоянные истерики, паранойя, всплески агрессии и этот смех, способный с ума свести. Трудно понять, раздражен Дон, расстроен, грустно ему, или, может, он просто подавился. Этот нарастающий хохот, постепенно превращающийся в надрывный хриплый кашель с кровью от сорванных связок и горла… А еще какие-то нереальные, недостижимые цели, от которых все только усугубляется.       Именно после операции гениального брата зрение окончательно покинуло его, испарилось. Будто Лео и ранее никогда ничего не видел. Никаких любимых занятий, постоянная пустота. Разве что медитация стала его последней отдушиной.       Поначалу было очень сложно собрать мысли в одну полноценную, целесообразную кучу, сосредоточиться на чем-то определенном. Добивал еще тот факт, что Лео никогда этим не занимался, понятия не имел, как правильно, верно, и есть ли какая-то весомая матчасть, туториал. Поэтому действовал наобум, так, как сам считал нужным.       Отец, конечно, часто говорил про какие-то чакры, внутреннюю энергию и прочие ломающие мозг вещи, но нащупать объекты частых многочасовых лекций по боевому духу так и не удалось. Да и, видимо, не его это совсем – быть ниндзя. Теперь особенно, с такими-то глазами.       У каждого есть путь. И Лео выбрал свой, визуализируя один образ за другим, стараясь проявлять его в этом окружающем все вокруг, густом, многослойном тумане. У него не было определенной детали или схемы. Сначала черный шар, меняющий цвета и текстуру, потом – более сложные объекты. За этим внезапно довольно интересным занятием проходили минуты, часы. Какое-то определенное знание сформировалось у Леонардо в голове, и со временем он отточил навык воспроизведения предметов в сознании до какого-то далекого, нелепого, скомканного, но все же идеала.       Это позволяло ему помнить суть окружающих вещей, теорию цвета, понимать строение и форму. Но не помогло от судьбоносного и неизбежного падения в колодец.       Разумеется, сейчас, в таком вымотанном состоянии, лежа на холодных камнях коллектора, он никуда пойти не сможет. Да даже подняться нет сил, что уж говорить о передвижениях по запутанным, извилистым коридорам, в которых он до сих пор теряется. Можно, конечно, ползти ползком, но так он окончательно потеряет ориентацию в пространстве и рано или поздно заблудится совсем.       Не то, чтобы он сейчас не понимал, где находится.       Шумно дыша, собираясь с духом, Лео все-таки приподнимается, отшатывается от смертоносного и опасного провала, на ощупь ищет хоть какую-нибудь стену, куда можно привалиться. Любую опору. Но ладонь упирается лишь в воздух. Нужен ориентир, какая-то поверхность, подсказывающая его приблизительное положение.       Едва передвигая ноги, Леонардо смеется над собственной слабостью жалким, надрывным смехом, наконец натыкается на загораживающую решетку, перемещается вдоль нее, вцепляясь в проржавевшую проволоку, как в подарок свыше, движется в привычном для себя направлении – влево. И наконец находит то, что нужно. Кирпичная кладка. Хорошо, просто отлично. Теперь у него есть то, с чего можно начать выстраивать в голове смутную и ему одному понятную карту.       Прислонившись наконец карапаксом к твердым кирпичам, он позволяет себе дать слабину, спрятаться в панцирь, сжимаясь в уязвимый комок мнимой защиты, укрыться от холода и тяжестей, свалившихся на его дурную голову. Но сон не приходит. А вместе с ним и желанное для организма восстановление. Возможно, он просто слишком голоден, чтобы спать, и слишком слаб, чтобы искать пропитание.       Такими темпами он просто сдохнет от голода, если так подумать. После одной беды приходит другая. Это уже не то время, когда братья добродушно подставляли ему тарелки под нос, лишь бы не поранился во время готовки.       «Слепой криворукий идиот».       В любом случае, выход только один – каким-то способом получить питательные вещества прямо сейчас. Лео прощупывает стыки стен в поисках мха на отсырелостях, даже засовывает руку в какую-то щель между кирпичей, надеясь выцепить оттуда какой-нибудь грибок, после которого его будет тошнить пару недель подряд, зато желудок будет полон. Но…       По очень удачному стечению обстоятельств, он натыкается на гнездо. Маленькие теплые особи дергаются под его пальцами, пищат, сворачиваются в комочки. Похоже, недавно родившиеся крысята.       Что ж, видимо, шутки про поедание крыс теперь уже вовсе не являются шутками. Но ему не на что жаловаться. Вытаскивая грызунов одного за другим к себе на ладонь, Лео параллельно считает количество. Восемь штук, не так уж и плохо. Только вот… не живыми же их есть.       Как-то мимоходом вспоминается просмотренный давным-давно сериал, где наглядно обсуждалась дилемма – что ты съешь, если к твоему виску подставят заряженный пистолет: десять дохлых мух или новорожденного мышонка? Глуповатые на вид героини рассуждали на этот счет шутки ради, но судьба обернулась очень интересно и неожиданно. Одной все-таки приставили дуло к виску. И, судя по ее словам, мышонок вовсе не был мягким и мармеладным на вкус.       Ехидно хмыкнув, поморщившись от накативших воспоминаний, Лео ловким движением сворачивает первой жертве хлипенькую шею и отправляет в рот. Прямо так, целиком, стараясь разжевать тщательнее, до мелкой кашицы, растягивая на подольше. Мясо как мясо. Еще теплое, с металлическим вкусом крови, отдающее канализацией и, собственно говоря, крысами. По крайней мере, это еда. В Китае и Чайна-тауне же едят крыс, верно?       За одной тушкой идет другая, третья, четвертая, и Лео уже откровенно тошнит от привкуса ржавого металла на губах, не деваться некуда. Это еще и единственная на данный момент доступная чистая жидкость. Конечно, этим не наешься, особенно совсем еще крохотными особями, но, по крайней мере, голод больше не тревожит постоянными спазмами где-то внутри и уходит на второй план, уступая место титанической усталости и бессилию. Лео просто валится с ног, сжимается внутри панциря поплотнее и старается уснуть, проспать как можно дольше, восстанавливая силы.       Раньше было легче определять время.       В канализации всегда темно, нет доступа для погодных явлений или солнечного света. Понять, сколько приблизительно там, снаружи, помогают часы или гаджеты, но у Леонардо сейчас их нет. В часах бы тоже не было толку. Циферблата он не видит, да и механические рано или поздно сломались бы от такого долгого пребывания во влаге.       Черт знает, день сейчас или ночь, утро или вечер, да и какой вообще час. Судя по ощущениям – прошло каких-то десять минут, но и в его состоянии они кажутся вечностью. Сколько всего вообще можно сделать за вечность? Множество невероятных вещей.       Вяло разлепляя опухшие от недосыпа глаза, Лео выползает из панциря, разминает затекшие конечности, стараясь сделать небольшую зарядку, все так же не отходя от стены. Стоит поддерживать себя в хорошем физическом состоянии, даже если это просто возможность похрустеть всеми суставами. Если с телом все обстоит не так сказочно, то вот с разумом…       Садясь в позу лотоса, Лео привычно опускает веки, хоть это ему совсем и не нужно. Шар, куб, пирамида... Все это уже слишком легко для восприятия и визуализации. Нужно что-то сложнее, чтобы полностью освободить мозг от навязчивых мыслей. На чем-то сконцентрироваться. На чем-то, что он очень хорошо знает, но постепенно начинает забывать.       В тумане всплывает лицо Донателло. Волевой лоб, хмурая морщина меж бровных дуг, острый, пронзающий взгляд темных глаз цвета кровавого океана, упрямый подбородок... Внезапно одолевает какая-то злость, кипящими волнами обжигающей магмы настигает ненависть, растворяя в потоках раскаленного, расплавленного камня каждую косточку, каждую клетку поврежденной плоти.       Кровь кипит, кулаки сжимаются с откуда-то взявшейся, неведомой ранее, силой. Как же хочется ударить эту самодовольную блядь, лишившую его всего ценного и дорого! Сколько боли и агрессии вызывает только один ненавистный образ перед глазами. Это не нормально, это бесит до трясучки и рвоты, но Лео держится, подскакивает так, будто ему бежать марафон. Уже привычно хватаясь за стену, он идет прямо и уверенно твердыми, быстрыми шагами, двигаясь наобум, подстегиваемый чувством отвращения и злобы. Ну, ничего, он еще ему докажет… Он всем докажет.       Его еще рано списывать со счетов.       Одной медитацией делу не помочь. Нужны упорные тренировки сознания. Или поиск какого-то альтернативного способа. Но к кому вообще можно пойти с такой просьбой? У него нет никого, кроме семьи. Да и их уже тоже можно отмести, как единственный удачный вариант. Они не помогут. Только станут очередным крюком, тянущим вниз.       В который раз уже вступая в поток помоев, Лео задумывается о том, почему он вообще еще двигается дальше настолько уверенно, растрачивая силы направо и налево, как по наитию сворачивая, будто зная, куда ему нужно. Мышечная память, смешанная с привычной неуклюжестью? Ох, если бы. Если вот так довериться мозгу – можно угодить в еще один колодец. Но что ему, собственно, еще остается-то? Либо бороться, либо сдохнуть в одночасье.       Плюнув на все, подставляясь минутному наваждению, Лео просто отдается ощущениям, периодически выходя из полу-транса только для того, чтобы проверить, не вступил ли он куда случайно.       Сначала – страшно. Но страшно было и раньше, когда все логово превратилось в жуткое, туманное пятно. Но ведь он приноровился. Да и сейчас все не так плохо, как могло показаться. Да, бывает, нога соскальзывает в канал, но он и раньше ходил, как каракатица. Это все дело наживное, определенно.       Очень скоро приходит осознание, что надобность в стене, как в опоре и ориентире, отпала. Создается какое-то впечатление, что он чувствует стены, каждый поворот, помнит каждый кирпич. Видимо, долгие блуждания по кругу не пропали зря.       Останавливаясь, Лео с удивлением понимает, что он тут бывал уже несколько раз, что вот эти кирпичи под ногами ему знакомы, где-то очень дружелюбно протекает труба, и это равномерное «кап-кап-кап» он уже слышал. И запомнил. Невероятно.       Радостно взвизгнув, он срывается на бег, наслаждаясь полной свободой от рамок и стен, в которые врезался ранее, делая только один опрометчивый шаг. Но сейчас все иначе. Знание приходит с опытом. Заворачивая, вылетая из какой-то трубы словно на крыльях, Лео уверенно перепрыгивает недавнее место своего заточения. Чисто из интереса оборачивается, трогает прутья ногой. Да, это тот колодец. Другого тут нет. Возможно, в заблокированной части коллектора, но он там и не бывал никогда. Потрясающе.       За спиной раздаются хлопки. Первый, второй, третий, они режут уши своей саркастичностью и надменностью. Лео чувствует, что ощущает и каждую мозоль на этих длинных, узловатых пальцах, которые когда-то обвивались вокруг его шеи в попытке удушить. Ужас накатывает волной, но какое-то другое чувство множится, пузырится и плодится внутри, готовое вырваться наружу. Похоже, страх – это всего лишь катализатор.       Донателло здесь, в этом не может быть сомнения. Потому что Леонардо его чувствует. Как свою почку или сердце, как что-то телесное и произрастающее прямо из его собственной души. На секунду туман расступается перед глазами, превращаясь в красную пелену поражающей ненависти. Ему не надо всматриваться, ему не надо поворачиваться, чтобы увидеть. Ему вообще теперь не надо видеть.       - Что ты тут снова, блять, забыл?! – рычит Лео сквозь зубы, сжимая кулаки и врезаясь отросшими, острыми, как бритва, когтями в мякоть ладоней. – Снова пришел поглумиться надо мной?       - Я знаю правду, – сухо говорит Дон, треская запястными суставами и убирая руки в карманы. На нем все тот же пропахший реактивами халат, слышен шорох ткани, химикаты улавливает обострившееся обоняние. – Отсюда нет пути назад. Никогда.       В его голосе читается насмешка, пренебрежение. Провокация. Ну, конечно, это типичный Дон, в своей издевательской манере возвышающий за его счет свое эго, и без того пробившее небеса. Чертова самовлюбленная скотина.       С Лео что-то происходит, все его тело дрожит в нетерпении чего-то. Он видит, видит перед своими глазами навязчивый образ истекающего кровью Дона. Захлебывающегося в своих же слюнях, беспомощного, прикрывающегося в защитном жесте. Внутри рвется последнее сознательное, удерживающее здравомыслие на плаву.       Срываясь с места пулей, Леонардо концентрируется лишь на знании, где у Дона есть слепые пятна, где его болевые точки, и ударяет костяшками прямо туда, проезжаясь по чувствительным бокам, не щадя мягкий пластрон.       Видимо, брат не ожидал этого. Кто вообще мог ожидать форс-мажора от ослепшего, обессилевшего? Но Лео просто не мог не ввязаться в драку, по памяти блокируя заученные удары в свою сторону, так же самостоятельно натыкаясь на блоки, сбивая кулаки в кровь о чужую челюсть.       - Я заберу тебя в ад вместе с собой, слышишь?! – орет он истошно, вцепляясь в чертов халат мертвой хваткой, делая несколько шагов назад, дергая Донателло на себя и утягивая в злосчастный колодец, снова падая и отбивая все кости, но теперь уже лишая своего вынужденного противника места для маневра.       Снова этот смрад, налипающий на кожу, холод, обволакивающий и пронизывающий до костей. Но Лео жарко, он не чувствует этого, сцепляя посиневшие и опухшие пальцы вокруг Доновой шеи, сжимая настолько, насколько вообще может хватить сил, и давит, давит, пытаясь окунуть его в помои, на самое дно, чтобы нахлебался как следует, почувствовал, ощутил на своей собственной шкуре.       Брат задыхается. Кашляет, пускает пузыри. Слышно, как его легкие наполняются запахом гноения и болезнетворной заразой, но Лео не останавливается. Рывком за шкирку заставляет повиснуть над водой и, словно озверевший, слетевший с катушек, проезжается ударами по самодовольному (все еще, он уверен) лицу. Мораль, прогнившая и разлагающаяся, окончательно отступает на задний план, оставляя место лишь животной ненависти, порождению безумия.       С пеной у рта, с ненормальным оскалом, бывший мечник чувствует, как где-то под кожей и слоями мышц хрустят кости глазницы. Липкие от крови и, кажется, лопнувшего и вытекшего из век глаза, руки уже ноют от такого натиска. Почему Дон не сопротивляется?       Раздается хрип, за ним еще один, надрывный кашель. А потом то, что заставляет остановиться и ослабить хватку. Смех. Сюрреалистичный, гавкающий, пугающий и пронимающий, колкими мурашками расползающийся по коже. Ему больно, ему точно больно, и он мечется в агонии, Лео это знает, он же ему, черт возьми, голову разбил! Какого хрена этот придурок продолжает смеяться?!       - Заткнись! – срывается-таки он, отпуская полы халата и вынуждая брата шлепнуться в жижу окончательно. – Прекрати так смеяться! Это ненормально, я не хочу это слышать!       Звуки разлетаются по всей канализации, и здесь, в колодце, они кажутся воистину дьявольскими, ненормальные. Нельзя не бояться чего-то настолько неестественного.       Почему Донателло вообще пришел? Почему следил за ним все это время? Вопросы появляются один за другим, и Лео не выдерживает, затыкает Дону рот грязной ладонью, чуть ли не пихает кулак между челюстей, лишь бы прекратить это все наконец, разобраться нормально. Хочется ударить снова, но этот порыв приходится сдержать, хотя бы пока Дон не успокоится.       - Блять… Ты мне глаз выбил… - произносит гений через какое-то время слишком спокойно, лениво даже, отпихиваясь и приподнимаясь. – Идиот конченный.       - А ты лишил меня зрения! Я тебе и второй выбью! Око за око, – раздражается моментально Лео, подскакивает, разбрызгивая затхлую жижу, и только сейчас осознает. – Твою ж сучью мать, снова! Ебучий колодец!       С воем вырываются остатки самообладания и сил. Но какой-то запал, чтобы избить и отпинать остервенело стены, все-таки остается.       - Я не лишал тебя зрения. Я сделал все, что смог. Пытался помочь, как ты и просил. Процесс начался слишком быстро. Видимо, ты просто не заметил первые симптомы. Было слишком поздно, – сухо ворчит Донателло, поднимаясь с шипением, по всей видимости, прижимается куда-то к стене, хватаясь за размозженную глазницу. – Не мог я лишить тебя зрения. Мы семья все-таки. Хотя, не отрицаю, сейчас бы сделал это с удовольствием.       Повисает тишина. Густая, раскатистая, сопровождаемая множеством посторонних звуков, исходящих откуда-то из недр канализации. Разве все было вот так? Настолько просто?       Внутри все цепенеет и отмирает змеиной чешуей, образуя новые, свежие, нежные покровы. Лео тянется, валится на Дона, стискивая его до хруста вместе со всеми оставленными синяками и увечьями, не брезгуя вжаться лицом в провонявший гнилью халат.       Что-то ломается, трещит, и Лео наконец позволяет своим оборонительным заставам сломаться, выражая нужду в своем старшем, к которому за жизнь успел привязаться, как к близнецу. Поток слез вырывается наружу, сотрясая плечи и все уставшее тело в целом. Чужие руки ложатся на панцирь. Все еще где-то висит «почему?».       - Не спрашивай. Я знаю, ты хочешь. Я отвечу, – отстраненно выдыхает Дон ему куда-то в шею, щекоча промокшую кожу дыханием. – Я просто хотел, чтобы ты стал сильнее. Это было жестоко, но это сработало. Не ври, что не сработало. Ты никогда еще не дрался так уверенно.       - Да, ты прав, – усмехается Лео, поднимая на него пустые, помутневшие глаза. В этом нет нужды, но ему хочется, чтобы последним, что видел Дон, был его взгляд. Запомнил его во всей красе. Чтобы эти остекленевшие склеры, наполненные так и не изъятым после операции силиконом внутри, каждый раз заставляли его пробуждаться во тьме. В мертвой, безжизненной тьме. – Я стал сильнее, Донни. Но в этом совсем нет твоей заслуги.       Подушечки пальцев пробегаются по чужим скулам, щекам, по подбородку. Изучают каждый миллиметр лица, забираются под маску. Лео интересно, изменилось ли что-то, иначе ли натянуты мышцы, образуя нечитаемое, новое выражение. Дон не сопротивляется, будто подставляется даже, позволяет бессовестно и болезненно царапать себя где-то у основания шеи, проникнуть в пустую, мокрую глазницу, разворошить нагло и самоуверенно.       Говорить им не о чем. Да и было ли ранее? В последние года, вероятно, их вообще ничего не связывало, кроме набора одинаковых генов где-то там, где и подсмотреть нельзя. Большой палец натыкается на глазное яблоко, дергающиеся веки. Интересно.       Царапнув поверхность ногтем, Лео давит на него грубо, вынуждая Дона издать жалобный стон и отстраниться. Но бежать некуда. Они здесь как в могиле, уже подверженные разложению и гибели. Кто там из ученых говорил, что все рано или поздно возвращается к истокам? Ну, да и не важно, сейчас не место пустой философии. Мысли о превосходстве материи над сознанием – удел поседевших стариков, которые боятся до чертиков предстать перед ликом смерти. Глупо.       Лео уверен, что после нее нет ничего. Только тьма, пустая и непроглядная. Ни мыслей, ни образов. Ничего. Он уже умер, лишившись самого важного из всех чувств, он был по ту черту, встречаясь с Дьяволом лично. Но это не помешало ему воскреснуть.       - Знаешь, было бы очень честно лишить тебя второго глаза сейчас… - Расплываются в маниакальной улыбке губы, острый ноготь вдавливает роговицу глазного яблока сильнее. – Но я не такой подонок. Не такой, как ты. Такие потери для твоего гениального ума – мелочи.       Донателло выдыхает, успокоившись, пытается отстранить от себя конечность, но Лео издает странный стон удовольствия, вжимая его за глотку в твердую кирпичную кладку, облизывает пересохшие губы, подобно хищнику, наконец получившему контроль над сопротивляющейся жертвой.       - …Хотел бы сказать я.       Одно резкое движение, палец входит в глазницу, заполняя ее до краев, так и оставаясь там, проворачиваясь несколько раз, смешивая кровь с глазной жидкостью. Внутри тепло, липко и скользко. Все сжимается, пульсирует, отторгает инородное. Говорят, глаза – зеркало души. Что можно теперь прочитать в пустых, окровавленных провалах?       Дон падает, как подкошенный, хватается за голову с таким воплем боли и агонии, которого Лео еще ни разу не слышал. В этом крике, полном отчаяния, словно смешались все эмоции и чувства. Предательство, обида, ненависть, страх. Донателло выдает настоящую симфонию, сладострастной негой расползающуюся внутри, концентрирующуюся в желудке горячим, долгожданным комочком.       Язык проходится по испачканным костяшкам, упоенно слизывает жидкость. Лео искренне улыбается, наконец чувствуя полное моральное и душевное умиротворение. Очки и «умные» часы летят в густую жижу под ногами, давятся, разбиваясь на куски. Это не нужно. Больше ничего не нужно.       - Так и быть, оставлю тебе панцирь. Мы должны быть в равных условиях, все-таки, – игриво смеется Лео, уверенно прижимаясь к стене, нащупывая выемки и поднимаясь вверх, выбираясь из этой сраной тюрьмы. Больше это не его камера одиночного заключения. – Было очень самонадеянно не брать с собой посох, братец.       Как же это легко, просто. Это совсем не требует тех усилий, что он тратил ранее, бесцельно, бессмысленно и слепо цепляясь за скользкие кирпичи.       Разрезая тишину своими надрывными рыдания, Дон судорожно зовет его откуда-то снизу, умоляет, просит, сам не зная, чего. Как умилительно и жалко. Леонардо и сам был таким. Каждый раз, когда Донателло приходил к краю и смеялся, откровенно издевался над ним, наблюдая за метаниями снизу, как за удивительным шоу. А на что он, собственно, надеялся?       - Увидимся дома, – бросает Лео сухо, преодолевая край колодца и переводя дыхание. – Я буду навещать тебя иногда. Услуга за услугу.       Он уходит с гордо поднятой головой куда-то во тьму, к теплым семейным объятиям, к радостным приветственным возгласам. К заслуженному призу после победы над самым сильным игровым боссом.       К тому, чего смог добиться собственными окровавленными руками.
Примечания:
Теперь у меня есть паблик!
https://vk.com/urunagamine
Отношение автора к критике:
Приветствую критику в любой форме, укажите все недостатки моих работ.