Аннабель. Возвращение

      «Так, вот здесь направо», — безошибочно опознав абсолютно неприметный поворот, я плавно повернула руль и съехала с автострады на асфальтированный проселок.       Несмотря на то, что ездила я этим маршрутом всего один раз, да и то довольно давно — больше года назад, — трудностей с ориентированием на местности не возникало. Да, у меня в памяти с фотографической точностью сохранились мельчайшие детали той давней поездки, ведь она была особенной.       Особенной — потому что в тот день мне впервые удалось уговорить мисс Брэдли поехать прогуляться к морю: было скучно, ведь и ей, и мне волею случая тогда пришлось остаться на весенние каникулы в стенах закрытой женской католической школы, куда меня перевели после очередного скандала. «Дочь сенатора опять создает проблемы», — кажется, именно так написали газеты после того инцидента. Да, пожалуй, в тот раз я действительно несколько «перегнула палку», и моя мать (тот самый сенатор), потеряв терпение, решила, что только пребывание в закрытом учебном заведении способно исправить излишнюю тягу ее дочери к проявлениям бунтарства. В этой-то школе я и встретила ее.       Симона Брэдли. Наш преподаватель литературы. В которую я влюбилась со всем отчаянным юношеским пылом… Нет — которую полюбила. Да, знаю, насколько странным это выглядит, когда семнадцатилетняя девчонка влюбляется в женщину чуть не вдвое старше себя, но… Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: у меня не было ни единого шанса избежать ее чар. Чар, которыми она вовсе не собиралась меня покорять, и оттого лишь еще более смертоносных.       Когда я впервые увидела ее —       (лицо с крупными мягкими чертами, обрамленное светлыми локонами       серо-стальные глаза, взгляд которых, казалось, проникал в самую душу       складка меж бровей — будто отражение некой тщательно и глубоко скрываемой печали       изящные тонкие пальцы с ухоженными коротко подпиленными ногтями       безупречная фигура       брючный костюм, словно призванный подчеркнуть совершенство точеного силуэта       белоснежная рубашка, оттеняющая персиковый загар       воротник рубашки распахнут — немного, но вполне достаточно, чтобы стала видна тоненькая цепочка, поблескивающая золотым на чуть смуглой бархатной коже, и ложбинка меж ключиц) —       сердечко невольно вздрогнуло, и все мое существо заполнило одно-единственное не поддающееся рациональному объяснению чувство: «Это она? Может ли быть такое, что она — та самая?..»       Чуть позже в тот же день я впервые оказалась у мисс Брэдли на уроке литературы. Помнится, она тогда читала классу стихотворение Уолта Уитмена «Песнь о себе»; и финальные строки: «Несколько легких поцелуев. Несколько объятий. Дотянуться до тебя рукою… Песнь моя поднимается с ложа навстречу солнцу», — прозвучавшие из ее уст, отозвались во мне волной сладкой дрожи, так, словно произнесла она их для меня одной. А потом она перешла к рассуждениям о прочитанном, и… я поняла, что окончательно пропала.       Несмотря на то, что росла я «трудным ребенком», ставшим со временем «трудной девушкой» и «настоящей оторвой» — я всегда искренне восхищалась умными людьми. Мисс Брэдли же была не просто начитанна и эрудированна — она относилась к той немногочисленной категории людей, которых только и можно назвать «мыслящими» в наш век информационных технологий и космических скоростей. Она не воспринимала окружающий ее мир как данность, а стремилась выявить закономерности, искала причинно-следственные связи, анализировала, синтезировала; задавалась вопросами и находила на них ответы. И в наши бестолковые головы она тоже искренне старалась вложить это столь редкое по нынешним временам умение — мыслить. Эта фантастическая женщина не преподносила классу материал в готовом виде «на блюдечке», а побуждала нас к тому, чтобы мы сами сделали все выводы; и, как ни странно — с ней у нас все получалось, все казалось ясно и просто. Да, именно тогда, слушая ее рассуждения с девочками о стихотворении Уитмена — я и полюбила. Без возможности повернуть назад. Осознала со всей несомненностью: она — тот самый человек, что предназначен мне самой судьбой. Нет, не совсем так. Мы предназначены друг для друга.       Отчего-то я была уверена, что и Симона Брэдли тоже чувствует эту установившуюся между нами незримую связь, эту невидимую жилку, протянувшуюся от сердца к сердцу: вроде и нет ее, а стоит лишь чуть потянуть — и больно, и сладко становится обеим… И если поначалу у меня все же были сомнения — после занятия, посвященного творчеству Райнера Марии Рильке, они полностью исчезли. Да, ее взгляд после того, как я во всеуслышание заявила, что поэт в строках «Но в тебе уже те ритмы пробужденны, что переживут всех солнц сияющих костры» говорит об интимной близости — выдал ее с головой.       С тех пор я не сомневалась, что Симона (к этому моменту про себя я уже называла ее просто по имени) чувствует то же, что и я.       Но еще я понимала, что она, будучи скованной статусом преподавателя, статусом человека значительно старше меня — никогда не сделает первый шаг.       Поэтому всю инициативу я взяла на себя.