История циклична

Значит, нету разлук. Существует громадная встреча. Значит, кто-то нас вдруг в темноте обнимает за плечи, 5 сентября 1960 года «Д-да-а-а», — на все лады повторял Володя Почкин. Что-то громко булькнуло, и я резко открыл глаза. Первым, что я увидел, была необъятная — от двери до окна — лужа, у края которой стоял мой сосед и восторженно чесал крупный щетинистый подбородок. Вежливо поздоровавшись и недооценив по неопытности масштаб стихии, разыгравшейся в комнате, я слез с кровати прямо в бушующий поток. Но это было только начало. Рубашка, оставленная на ночь сушиться, не только не высохла, а, казалось, ещё больше намокла. Я нерешительно потянул её за рукав и тут же отскочил в сторону: на меня из стула, будто из пожарного шланга, хлынула бурным потоком вода  — Теперь точно промокли, — задумчиво трогая носком тапка проплывающие мимо туфли, сказал Володя. И с замашками бывалого моряка смело перешагнув большую воду, он сцапал со стола пачку сигарет и уже было шагнул обратно к двери, как вдруг остановился и сказал: — Это тебе от комендатуры привет. У меня в первую неделю два ботинка сгорело из разных пар… — он сочувственно хлопнул меня по мокрому плечу и удалился. Пришёл я в институт только к половине десятого. Было мне обидно, было мне стыдно и было мне мокро. Вдруг возле меня прямо из воздуха возникли двое мужчин. Одного из них, крупного и высокого старика, я знал — это был мой непосредственный начальник Федор Симеонович Киврин. Он приветливо улыбнулся и пожелал доброго утра. А вот второго, в черном костюме-тройке и при трости, я видел впервые в жизни. Он без улыбки смотрел мне в глаза добрых секунд десять, после чего Киврин спохватился: — К-кристо, позволь п-представить тебе: Эдуард Амперян, мой новый лаборант — талантливейший молодой человек. Видел бы ты его д-д-диссертацию! Я немедленно и с удовольствием покраснел. — Кристобаль Хозевич Хунта. Заведующий отделом смысла жизни, — сухо представился тот и подал твёрдую холодную ладонь Я пожал ее, и меня тут же будто из строительного фена обдало теплом и сразу стало сухо. — Однако же, нам всем п-пора. Время! Молодой человек, вы п-пока как, через д-дверь? Я замялся, а Кристобаль Хозевич произнес негромко, но отчётливо: «Est via, quae videtur homini recta, novissima autem eius deducunt ad mortem» (Есть пути, которые кажутся человеку прямыми; но конец их — путь к смерти). — К-кристо ну что за фатализм с утра пораньше? — Пора, Теодор. — Твоя п-правда. Вы позволите? — Фёдор Симеонович аккуратно взял меня под локоть, и я не понял, как это произошло, но уже через мгновение мы втроём стояли посреди главного зала института. Я пораженно открыл рот — здесь было на что поглядеть. Фёдор Симеонович благожелательно улыбнулся: — Осваивайтесь, молодой ч-человек! А часика в два зайдите, д-да и в целом, если что-то где-то — вы не стесняйтесь, вы п-прямо ко мне. Я б-буду ждать. До свидания. В отделе меня приняли с распростертыми объятиями. Узнав, что я не завтракал, мой сосед по лаборатории Вадик Тюленин затрубил зычным голосом, что счастье — оно, значить, в довольствии и в желудочном, товарищи, удовлетворении. Все вокруг захохотали и согласно закивали головами. Я не заметил, как передо мной организовалась бадья чая и полная тарелка бутербродов. Вадик всучил мне задачу на просчёт добромеров, а сам убежал к абсолютникам с довольно неясными целями. Вскоре ещё двое ребят ушли в библиотеку, оставив меня совершенно одного. Какое-то время мне даже удалось спокойно поработать и я почти стал понимать, что к чему, как вдруг… В лабораторию, аккуратно втиснувшись между стеллажами, зашел человек. Мужчина, а точнее старик был довольно… колоритным. С сиреневым плащом и джинсами очень странно сочетались его окладистая борода и низко надвинутая фуражка, из глубокой тени которой сверкали глаза и выступал вперед довольно значительный смуглый нос. Старик оглядывался, как будто ища что-то. — Здравствуйте, — вежливо улыбнулся я, вставая из-за стола. Он повернулся на мой голос, подслеповато сощурился, снял фуражку, и вдруг стремительно шагнул навстречу, удивительно ловко огибая мебель. Его темно-серые живые глаза влажно блестели, жадно впиваясь в меня взглядом. Добрый день, моя юность. Боже мой, до чего ты прекрасна… Он неожиданно для такого возраста крепко взял меня за плечи, сказал «Ну, здравствуй» и прижал к себе. Долгих минуты три старик держал меня в объятиях, а когда наконец отстранился, в глазах его стояли слезы. Я не мог выжать ни слова, удивленно моргая, пока дед улыбался. Но я готов был поклясться, что видел его впервые в жизни. — Как вам у нас? — спросил он вдруг, отходя от меня на пару шагов. Под неровным светом электрических ламп лицо его в один момент подернулось рябью, и на секунду мне показалось, что ему вовсе не восемьдесят, а не больше тридцати с чем-то лет, но я моргнул, и наваждение пропало. — Нравится, — осторожно сказал я. — Очень тут… Интересно. Я ждал от него хоть каких-то объяснений происходящего, ибо сам не понимал ровным счётом ничего, но разговорчивость его сошла на нет, и он молчал, продолжая улыбаться — Вы простите, гражданин, — я осекся, увидев, как он скривился. — Товарищ. Я буду вынужден скоро уйти. Вы заходите попозже, вы ведь, наверное, к Фёдору Симеоновичу, да? — спросил я с надеждой. Старик тяжело выпрямился. Теперь я видел точно, что это был старик. — Нет, Эдик. Я к тебе. Тебя ждет очень хороший год. И не один. Он снова сделал порыв меня обнять, но я вместо этого ловко подал ему руку. Он все не отпускал меня, и я уже было собрался с духом, чтобы вторично напомнить ему о времени, как вдруг он сам взглянул на огромные, как будильник, наручные часы и, охнув, быстро отнял ладонь. — До свидания, Эдик. Всего тебе… — он замолчал на полуслове и, странно посмотрев на меня, щелкнул пальцами. Рядом со мной на столе возник апельсин. — Так, а что вы… — я не успел окончить вопроса: незнакомец растворился прямо у меня на глазах. А ведь я не успел ему представиться. Хотя потом я запоздало сообразил, что он называл меня по имени. Я потряс головой и инстинктивно оглянулся на дверь и стены. Стены были как стены: ровный слой побелки да плакат о кассах взаимопомощи. Стоило мне только сесть обратно за стол и взять в руки апельсин, как дверь в лабораторию с треском распахнулась, и процессия из четверых абсолютно схожих, включая последнюю нитку в клетчатом костюме, людей, сгибаясь от тяжести, втащили в проем гигантскую чугунную ванну. Она весила, наверное, под тонну. Ноги у мужчин тряслись, но в лицах их, сплошь одинаковых, не дрожал ни единый мускул. Я заволновался и предложил помочь. — Этим-то? — непонятно откуда вылез пятый близнец. От него пахло кислым кофе и краковской колбасой. — Это ж дубли. А ты что… — близнец остановился и озадаченно уставился на меня. — Вы… Я опасливо косился на так называемых «дублей». А ванна тем временем отчётливо стала крениться и медленно ползти вперед. — Так вы новенький, — расплылся, наконец, в подкупающе-искренней улыбке пятый. — Я так сразу и понял. Видите ли, это дубли. Им решительно ничего не будет. Ни от нашего инкубатора, — он хлопнул ладонью по ванне, — ни вообще. Они даже не живые… Буквально из ниоткуда выскочил домовой и, громыхая чайником, резво кинулся наискось через кабинет, прямо под ноги надрывающимся дублям. Я болезненно охнул. Раздался чавкающий стон. Прерывисто и медленно, как в кино, пущенным пьяным киномехаником, тяжеленная махина поехала прямо на тончайшие капризные приборы. — И-и-и-и-э-э-эхх! — не то свистнул, не то крикнул незнакомец и жахнул ладонью о стол. С глухим хлопком четверо исчезли, домовой шарахнулся в половицу, а чугунное чудовище повисло в воздухе будто шарик. На лбу парня вздулась жила, но он не отрывал взгляда от ванны до тех пор, пока она не начала, покачиваясь, опускаться. Это было очень эффектно. — Действие держится минут пять, а энергозатраты чудовищные, — сказал он. — Я у вас тут её ненадолго оставлю? Буквально час-полтора. Фёдор Симеонович дал добро. Я стоял, приоткрыв рот, и откровенно не понимал, зачем человек, который держит своим желанием в воздухе тонну чугуна, спрашивает о чём-то у меня разрешения, но на всякий случай кивнул. — Будем знакомы, — сказал парень, откидывая с покрасневшего лба темно-русые пряди. — Роман Петрович Ойра-Ойра. Можно просто Роман, — он широко улыбнулся и подал руку. — Амперян Эду… Эдик. Я крепко пожал протянутую ладонь. — Я так понял, что вы в царстве Фёдора Симеоновича новый лаборант? — Я пока только… — Очень рад! А вот я в отделе Недоступных проблем. Руководитель группы свободного поиска проблематик, — он посмотрел на меня с торжеством. Я моргнул. На краткое мгновение мне что-то почудилось. Дежа-вю, рябь… Но все исчезло в ту же секунду. — Очень рад, — Роман не заметил моего замешательства. — А пока откланиваюсь, он огляделся вокруг, — Тут у нас весело, Эдик, но вы привыкнете. Не сразу, но привыкнете. Наша любовь впереди, — и он стремительно вышел. В дверь. Чудеса начинаются 11 сентября 1960 года Роман оказался уникальным человеком. Например, это он открыл, что неконформность не является обязательным атрибутом гомеоморфного преобразования, это он был самым молодым магистром в институте и именно он тащил на себе всю самодеятельность. И вообще, Роман был невероятно деятельным и постоянно куда-то несся, решая на ходу тысячу проблем, и все блестяще. Прошла всего лишь неделя моего пребывания в институте, но за эту неделю произошло столько всего, что хватило бы, пожалуй, на целую повесть. Прямо сейчас я опять летел, влекомый Романом в абсолютно неизвестном мне направлении. Летел в ущерб обеду, ибо обед есть пустое желудконабивательство и нормальному ученому достаточно котлеты, стакана компота и трех минут. Я был не во всем согласен с этой концепцией, но мнение моё не учитывалось. Ибо пока я был элементом малосознательным и слишком часто предавался грусти о недоеденном пюре. —…А я ему говорю, нет в диване никакого Белого тезиса. О, хоть будущего великого магистра спроси. Вить, а, Вить? Тезис есть или тезиса нет? Тот, кого назвали Витей, не отрываясь от таза, в котором он сосредоточенно водил лапищей с зажатым в ней серебристым цилиндриком, сходу послал нас к праматерям и пообещал отдать на опыты Редькину. — Витька, не бузи, — погрозил ему пальцем Роман. — Диван курочить не дам. Хунте не дал, а вам и подавно. Дармоеды, — веско сказал он. Я удивленно улыбался. Когда Роман Петрович волок меня сюда, он в таких красках расписывал светило науки, что я ожидал увидеть по меньшей мере кого-то вроде Фёдора Симеоновича. Или, на крайний случай, Троегорова. Но не детину в пурпурной рубахе с высоко закатанными рукавами, который насвистывает приблатненные песенки, почесывая пятерней свой бычий загривок. — Эдуард Тигранович, мы имеем дело с Виктором Корнеевым, лаборантом самого Жиана Жиакомо, — Роман приобнял меня за талию. — Редчайший, уникальный экземпляр. Корнеев Виктор Павлович спорит даже с Камноедовым. В связи с чем, но не только, очень рекомендую к сотрудничеству. Корнеев Виктор Павлович поднял голову, и, сощурившись, пристально посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом — Годится, — протянул он наконец и подал мне свою мокрую лапищу. Я с чувством пожал ее. 17 ноября, 1960 Я работал в самом лучшем отделе лучшего института лучшей страны на свете. Это была мечта, которую я даже не мечтал. Но она сбылась. Как-то странно текло тут время. Не успеешь ты прийти, запустить установку, начать строить кривую, а уже шесть вечера. Кое-как уговоришь дежурного не гнать тебя до восьми, а в десять придёт приветливый Роман и начнёт завлекать тебя в экспериментальные модули мозгового штурма. Или завалится, например, озверевший Витька, у которого сгорел предохранитель, и станет выклянчивать трёхразрядник, Часа через три он потащит тебя в общежитие. Так как не работать у Витьки не выходило, в общежитии эксперимент должен был продолжаться. Обыкновенно я соглашался и сидел на пустующей кровати в его комнате до полуночи. Потом Витька возмущённо и с позором изгонял меня, так как я, дилетант и жалкий казуист, посмел заснуть. Я в полном изнеможении падал на свою кровать — и наступало семь утра. Остановиться хоть на секунду не представлялось возможным, и я был счастлив. 2 февраля, 1961 — Майя. — Эдик, очень приятно. У Майи были ровные маленькие зубы и круглые голубые глаза. Майя была школьной учительницей. Майе было двадцать два года. Майя любила орехи и не любила, когда рвутся чулки. Майя мечтала стать актрисой. Майю в детстве дразнили «Майя — жена попугая». Майя хохотала, слегка запрокидывая маленькую белокурую головку. Я танцевал с ней весь вечер. Я был в восторге от Майи. 3 февраля 1961 Мы пришли в столовую минут десять назад. За это время мимо меня пронеслось такое количество слухов, что я чуть не окосел. Рассказывали, например, что в виварий недавно приволокли серебряное копытце. Бухгалтер почти поседел, потому что копытце производит, а в бухгалтерии теперь профицит. Говорили, что видели на лысой горе Хунту. Дескать, явился туда в полночь, в самый буран и прямо посеред шабаша. Любой бы на его месте сгинул и пропал, но не Хунта. При виде его вся нечисть самоликвидировалась тут же. Зачем, однако, приходил — неясно. В вычислительный отдел, наконец, закупили машины, однако работать на них нельзя, потому как не отлажены. Модест Матвеевич рвёт, мечет и непечатно ругается, ибо по отчетностям машины рабочие. Напротив меня сидел Володя Почкин. Проблемы вычислительного центра его волновали мало. Он тихо ругался, усиленно листая собственные конспекты в поисках билета в кино, который запихал туда утром. Как выяснилось непосредственно в процессе, конспект был заговоренным, поэтому движения володькины принимали порядок все более отчаянный и хаотичный. Виктор Павлович скрипуче качался на стуле и угрюмо ковырял вилкой в зубах. На днях у него в очередной раз изъяли диван в фонды и пригрозили, что закроют доступ к музею. Витя был настроен угрюмо и меланхолично. Он обдумывал план операции страшного возмездия. Спокойнее всех был Роман. Напомаженный, в безупречно выглаженной сорочке и при галстуке он задумчиво пил приторно сладкий чай, глядя почему-то на меня. — От невзаимной любви ещё никто не умер, это слишком скучно, — сказал он внезапно, отворачиваясь. — И песен петь не о чем, и стихов читать. Этот спор мы с переменным успехом вели уже неделю, и Роман решил вспомнить о нем ни с того ни с сего. — Демагогия, — буркнул Витя сквозь зубы, с силой откручивая крышку у бутылки с кефиром, — вшивое декадентство.  — Несчастной любви не бывает, — с готовностью подтвердил Почкин, — И например, невозможно влюбиться с первого взгляда, это антинаучный бред. — Любовь вообще ненаучна, — ехидно заметил Роман. Почкин махнул на него рукой и перевернул стакан с компотом на конспект. Витька обидно загоготал. Тогда Почкин, закончив сушку по Ауэрсу, сел, скрестив руки на груди как Бонапарт — отступать он был не намерен. — Я говорю о том, Рома, что невозможна любовь без дружбы в основе. Скажи ему хоть ты, Эдик. Я сказал. — Чепуха, — фыркнул грубый Корнеев. — И вообще мы попусту тратим время. Тут обсуждать нечего. Нуль. Без палочки. Любовь — это просто и тривиально как огурец… — Витя… — предостерегающе сказал Роман. Но Витю уже несло — Любовь есть ни что иное как болезнь, проявляющаяся от безделья. Человек не работает, и из-за этого у него уйма времени для страданий на тему «ой, она на меня не посмотрела, ой, он мне не улыбнулся»… — Позволь, то есть ты хочешь сказать, что если я люблю, то я тунеядец? — Во-первых, ты сам это сказал, — осклабился Витя. — Во-вторых, не просто хочу, а говорю. Ты тунеядец. И становишься им, как только начинаешь ставить страдания по клавочкам и любочкам превыше общественного. — Во-первых, я не ставлю и не поставлю никогда. А во-вторых, ты, Витька, оказывается, софист. Мне с общественностью прикажешь жить или с Любочкой? — Это твоё дело, — великодушно разрешил Витя. — Живи хоть с Выбегаллой. Но не стать волосатоухим кретином тебе поможем только мы. — Тогда я, пожалуй, предпочту стать волосатоухим, как ты выразился, кретином, чем быть спасенным от сей участи тобою. Я с удивлением посмотрел на Романа. За все это время я ни разу не видел его настолько раздраженным, да и был это обыкновенный спор с достаточно обыкновенной корнеевской риторикой. Я совершенно не понимал, почему он так разозлился. Витя тоже на секунду растерялся, он явно не ожидал такой реакции. Однако быстро справился, хмыкнул и, щелкнув пальцами, организовал себе дополнительную порцию компота. Какое-то время все молча жевали, не глядя друг на друга. Первым не вынес этой похоронной тишины Володя. Он залпом допил остатки моего компота, встал и пошел к выходу, не забыв дать по дороге Вите подзатыльник, за что сразу же поскользнулся на ровном месте и чуть не опрокинул на себя недоеденные щи. — Витя… — сказал я укоризненно. — Дружище, — весело перебил меня Роман, вставая и обнимая за плечи. Он был уже абсолютно спокоен и даже дружелюбен. — Покинем же сей край упертых… материалистов, — (Витя громко хмыкнул), — и прагматичных черствых дикарей и пойдем поработаем. Пока иные прочие, то есть ан масс, предпочитают упиваться собственным многознанием человеческих душ. И мы пошли работать. 10 мая, 1961 — Событие вековой важности! Я вздрогнул, вскочил и стукнулся головой о полку. И пока я тер пострадавшую часть тела, Роман ловко перелетел через универсальный злободробитель и завис в метре над полом, ожидая, видимо, моих бурных восторгов. Не дождавшись, он щелкнул пальцами и приземлился: — Пойдём. — Куда? — Туда, где вершится история, разумеется. Я удивлённо поднял брови. День обещал быть интересным. — А что стряслось-то? Роман завращал глазами и начал делать непонятные пассы руками, что-то невнятно бормоча. Это было подозрительно. — Пожалуйста, Роман Петрович. Вы мне папки с ходом ведения эксперимента помнете, — аккуратно убирая пальцы Романа с документации, вежливо попросил я. Тогда он схватил меня за руку, притянул к себе и жарко сказал: — Пошли в виварий! Я осторожно высвободился. — У меня работы много. — А у меня мало? — Вот именно, Роман. Ты мне или объясни, или я работать буду, уж извини. У меня серия может прерваться. Роман все стоял, бездумно листая бювар. И я понял, что ему абсолютно и совершенно не хочется тащиться в виварий. И что пришёл он ко мне только затем, чтобы я его остановил и предложил остаться. Я широко улыбнулся. Вот чудак-человек. — Раз уж ты тут, хочешь лучше огурцов? — как бы невзначай спросил я. — Пошлость, о боже, какая низкомещанская пошлость, — с готовностью сказал Роман и прикрыл глаза. — А какие огурцы? — Свежие. — Давай, конечно. Я с удовольствием поставил перед ним тарелку, и у нас завязался интереснейший разговор о цикличности истории и участии огурцов в сем процессе Я поймал себя на том, что любуюсь Романом. Его весёлым красивым горбоносым лицом, его твердыми ловкими руками. Романа я безмерно уважал за то, что с ним всегда можно было поговорить. И главное, всегда было о чем. Будь то проблема Лейбница-Денищева, или непогода под Затонью. Он всегда был мне рад и сам приходил очень часто. Роман был магом в самом полном смысле этого слова. Он мог очень многое, сила его была необычайно велика. Но при этом если бы завтра ему сказали, что он больше не сможет наколдовать даже дубля, то вряд ли бы он сильно расстроился. Роман знал так много, что магия ему была, наверное, не так уж и нужна. 12 апреля 1961 Я чуть было не налетел в коридоре на Януса Полуэктовича. Это был А-Янус. В руках он нёс портативный приёмник и, мечтательно улыбаясь, насвистывал неизвестный мотив. — Эдуард Тигранович! — он искренне обрадовался, встряхивая мою ладонь. — Сегодня замечательное утро, не правда ли? — Янус Полуэктович… — осторожно сказал я. Мне показалось, что он шутит. Невструев не мог не видеть бурана, разыгравшегося на улице. — Ах, да, ведь я не об этом, — улыбнулся он. — Сегодня замечательное утро, — повторил он настойчиво. И, пожелав мне хорошего дня, двинулся дальше Я пожал плечами и побежал на свой этаж. Ровно в десять утра я услышал на всегда свободной волне биокорпуса установки взволнованный, задыхающийся голос Вадика: — Ребята, срочно бегите ко мне. Ребята! Повторяю… Я сразу подумал, что что-то стряслось. — Ребята, ребята! Человек в космосе, наш, советский, в космосе! —заорал Вадик на нас, как только мы вышли из биотрансцендентного вакуумного рефрижиратора. — Понимаете вы? В космосе! Все повскакивали с мест, поднялся крик, гам, все бросились обниматься. Потом включили радио и когда, наконец, каждый смог лично убедиться, что правда, что полетел, мы двинулись туда, куда бежал сейчас весь институт — в главный зал. В главном зале было не протолкнуться. Здесь были все. Пришли вечно недовольные жизнью абсолютники, на чьих лицах я впервые видел улыбки. Пришли цирмаги — угрюмые коренастые ребята из циркового отдела. Пришел в полном составе отдел универсальных превращений. Окружённый лаборантами стоял Жиан Жиакомо с крайне взволнованным и счастливым лицом. Пришли повара. То там, то тут я видел полупризрачных охающих сущностей, домовых и ещё каких-то неизвестных мне существ. Наконец я увидел в толпе Романа с Володей, но протолкнуться к ним не представлялось возможным совершенно. Роман буквально светился и беспрестанно что-то втолковывал Почкину и группе бледных теоретиков из отдела экспериментального перемещения, а потом неожиданно повернулся ко мне и подмигнул. Я тут же отвёл глаза — и как выяснилось, вовремя. Слово взял Фёдор Симеонович. — К-коллеги, т-товарищи, д-друзья мои! Я н-не умею г-говорить, но в-вы п-послушайте уж с-старика. Он очень волновался, из-за чего заикался раза в два чаще. — Человек в к-космосе! Могли ли мы, с-старики, п-представить себе это п-пятьсот лет назад? Когда за одни с-слова о т-том, что с-солнце в середине с-системы, а Земля круглая, с-сжигали? Когда сожгли Д-джордано Б-бруно? Я непроизвольно обернулся на Кристобаля Хозевича и к своему изумлению обнаружил, что тот согласно кивает головой и печально улыбается. — Обращение моё п-прежде всего к молодёжи. Это будет ваш мир, ваше будущее. Влюбляйтесь! Влюбляйтесь в идеи, влюбляйтесь в дело, в тех, кто рядом с вами — потому что рядом с вами единомышленники, с ними вам шагать по жизни, с ними вам лететь в другие миры. Не заблудитесь по пути к мечте. Не погубите мир, он слишком хрупок. А ночью я долго лежал без сна, глядя в потолок, и мне мерещилось, что я лечу, а никакого потолка надо мной нет, и что сияют надо мной мириады и мириады звезд. Космос никогда ещё не был так близок, а дорога моя никогда не была яснее и чище. Потом мне снились ребята.