Жопа лошади 4295

Violetblackish автор
САД бета
Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Описание:
— Я не буду играть жопу лошади! — заявил Кирилл под всеобщие смешки и бубнеж одноклассников.
— Бууудешь, — мстительно прошипела Вобла и сверкнула очками. — А не будешь, вкачу тебе двойки в четверти - по русскому и литературе. И про школьную театральную студию можешь забыть! Впредь будете знать, как драки в школе затевать, — припечатала классная. — Это вам задание с Власовым — создать убедительный образ лошади!

Посвящение:
Большому Миру

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Обложка от моей дорогой САД)
https://imageup.ru/img119/3510726/mycollages-3.jpg

На 1.12.2019 - первое место в топе) спасибо!)
21 ноября 2019, 23:16
Игорь Власов в который раз проклял езду по французским пробкам самыми распоследними русскими словами и попросил водителя остановить машину. Просьба отдавала маразмом, ибо такси и так стояло неподвижно минут двадцать как — все подступы к бульвару Круазетт, а соответственно и к отелю, в который он так стремился попасть, были перекрыты. — Давно бы пешком дошел, бля, — пробурчал Власов, извлекая бумажник. — Excusez-moi? — вскинулся за рулем пожилой водитель. Игорь покачал головой, ибо его познания во французском ограничивались фразой «Où sont les toilettes?», которую пришлось выучить год назад в Париже при затянувшейся пересадке на рейс до Вашингтона в день, который ему совершенно не хотелось вспоминать. — Festival de Cannes, — словно извиняясь, пояснил таксист и полез за сдачей, но его пассажир мотнул головой, подцепил сумку и покинул салон. Выбравшись наружу в наполненный выхлопными газами, йодом и чем-то жареным вечер, он с удовольствием размял шею и, сверившись с навигатором, слился с пестрой толпой. Люди забили тротуары почти так же плотно, как автомобили проезжую часть. Поделать ничего было нельзя — на две недели мая Каннский кинофестиваль превращал маленький приморский городок в филиал ада, притягивая охочий до знаменитостей народ со всех концов земли и взвинчивая цены на все и вся в три раза. При других обстоятельствах Игорь, ненавидевший толкучки и очереди всеми фибрами своей души, сделал бы все, что в его силах, чтобы оказаться отсюда подальше, но сегодня у него были веские причины вытерпеть пробки и толпу. Он и маршрут разработал таким образом, чтобы у него было время заглянуть в Канны часов на восемь перед тем, как отправиться дальше в Сан-Франциско. Добравшись до отеля пешком, Власов с удовольствием оглядел помпезный фасад здания, перекинул практически пустую сумку с плеча на плечо и толкнул крутящуюся дверь, прежде чем это успел сделать вышколенный швейцар, затянутый в малиновую ливрею. Втянул в легкие воздух, существенно облагороженный ванильным ароматизатором, и вспомнил те дни, когда сам факт, что он может остановиться в такой гостинице, вызывал в нем трепет. С тех пор прошло много лет и он успел побывать в таких отелях, что ни позолота, ни живые цветы, ни звуки самого настоящего рояля, плавно плывущие из лаунж-зоны, уже не воспринимались как что-то нежно волнующее. Но были вещи, которые не переставали будоражить его, несмотря ни на что. При воспоминании о них сердце поиграло в тахикардию и даже ладони слегка вспотели. Власов подождал лифт, от нечего делать разглядывая журналы на столике. Каннский фестиваль добрался и сюда: все печатные издания как один были посвящены кинообзорам конкурсной программы. Игорь взял один из журналов и рассеянно покрутил его в руках. С обложки ему улыбался статный красавец-актер. Kirill Dolgopoloff — значилось крупным шрифтом. Тихо звякнули, открываясь, створки лифта. Игорь вернул журнал на столик и вошёл в кабину следом за пожилой парой, улыбаясь своим мыслям. Свет его улыбки отразился на лице дамы, закутанной в элегантное норковое манто, и слегка повеселил, а впрочем, Игорь сейчас любил весь мир, не чувствовал усталости от перелета и готов был хоть марафон бежать. Створки старинного лифта сомкнулись за его спиной на седьмом этаже, и он прошел по коридору, глуша звуки в толстой красной ковровой дорожке. Замедлился по мере приближения к номеру в самом конце. Зацепил взглядом столик на колесиках с горкой тарелок, перепачканных соусом и кремом, хмыкнул, выдохнул и постучал в дверь согнутым крючком указательным пальцем. В номере царила тишина. Но вот кто-то завозился, что-то грохнуло и дверь распахнулась, являя статного красавца с обложки, облаченного в белоснежный халат с монограммой отеля. — Диета, говоришь? — взревел Власов, подталкивая удивленно хлопающего глазами мужчину внутрь и одновременно скидывая сумку на пол. — Разговелся? — Как?! Что? Ты же в Сан-Франциско должен был лететь… Продолжить ему не дали. — Ты когда научишься в глазок смотреть, горе луковое… — уже бормотал Власов куда-то в родную шею, прижимая к стене, распахивая халат и находя там к своему восторгу абсолютно голое, гладкое, безволосое. Зашарил жадными руками, присосался ртом, как пиявка, куда придется, прикусил чуть сильнее, чем следует, услышал тягучий стон и ослабил хватку — вечно он перестарается, а Кириллу потом с синяками ходить, а это при его профессии… хотя, а не пошло ли оно все к черту?! Приласкал влажным языком везде-везде, приподнял над паркетом и насадил на себя, дурея от тесноты и жара тела — терпеть не было мочи. Нежно и ласково — это на второй заход. А сейчас жадно, грубо, яростно — вертеть на своем изнывающем члене до изнеможения, а все остальное, включая разговоры и объяснения, почему он здесь, — потом. Пото-о-о-о-ом-м-м-м… …— Ссссс… — вытянулся Кирилл на постели через двадцать минут, растирая шею, но все же не в состоянии стереть довольную улыбку. — У меня, кажется, гематома на затылке… — Мммм… — Власов распластался амебой поперек гостиничного ложа и удобно устроил подбородок на его груди. — Хм. А помнишь, мы кровать в Милане сломали? — Не мы, а ты, — хохотнул Кирилл. — А ты соседей перепугал в три ночи своими стонами, они чуть полицию не вызвали, — не остался в долгу Игорь. — Давай жрать закажем? — чуть притушил улыбку Кирилл, его всегда пробивало на жратву после секса. — Да я смотрю, ты вразнос пошел, — перекатился на спину Власов. — Столик в коридоре тебе подсунули? А как же диета? Кирилл соскочил с кровати, встал в полный рост, распахивая полы халата, который так и не успел снять, и гордо продемонстрировал поджарую фигуру. Игорь оглядел загорелый торс, прокачанные мышцы пресса, тонкую стрелку волос, идущую от пупка к паху, и красивый бело-розовый член, десять минут назад содрогавшийся у него во рту, а теперь расслабленно-вольготно перекатывающийся при каждом движении на яйцах. — Да хрен с ней, со жратвой, — хрипло предложил он и пополз по гостиничной кровати в сторону покачивающегося и гипнотизирующего члена. — Но-но! — Кирилл торопливо завязал пояс двойным узлом и, прихватив телефон, переместился на стратегически безопасное расстояние. — Я тебя без подкрепления не осилю. Ты это… давай-ка, отвлекись пока… Власов обиженно засопел и откинулся на подушку, ища глазами, на что бы такое ему отвлечься. На полу валялись рассыпанные веером листы с отпечатанным текстом. Игорь подхватил парочку и принялся изучать, краем уха вылавливая из бойкой французской речи знакомые названия типа «клаб-сэндвич, цезарь и тирамису» и слегка завидуя тому факту, что Кириллу еще в школе легко давался французский, в отличие от его успехов в английском языке. Хорошо хоть текст перед ним был на русском. — «Расскажите о вашей первой роли», — прочитал он и задумчиво повертел листок. — Что это? — У меня завтра интервью для какой-то передачи о русских на Каннском фестивале. — Разве теперь вопросы интервью заранее выдают? — удивился Власов. Кирилл аккуратно прилег рядом и машинально закинул ногу на его бедро. Полы халата раздвинулись, и Власов не преминул тут же запустить в образовавшуюся в обороне брешь свои грабли. — Это телевидение, — Кирилл рассеянно наблюдал, как большая мускулистая лапа крадется от его лодыжки вверх, периодически замирая и прикидываясь дохлой. — Вот дали заранее список вопросов, чтобы накладок не произошло. Власов уже почти добрался до верха, когда его руку все-таки бесцеремонно стряхнули. — Сейчас рум-сервис нагрянет, Власов, угомонись, — улыбнулся Кирилл и убрал с каменного бедра любовника ногу. Власов хотел было пообижаться, но передумал, уж больно интересная тема разговора наклевывалась. — Ну и что ты?.. — Игорь многозначительно поиграл бровями. — Расскажешь общественности правду о своей первой роли? — Что? — не понял актер, а сообразив, расхохотался: — О господи, нет конечно! Это разрушит мой образ секс-символа на корню. Власов воспользовался приступом веселья по-своему — перекинул через себя, по-хозяйски подмял, зарываясь носом в яремную ямку и с удовольствием вдыхая знакомое тепло. — Да ладно тебе… — заурчал он довольным котом откуда-то из выреза халата, — будет прикольно. — Власов, сейчас еду принесут, слезь с меня, скотина! — зашипел из-под груды его мышц Кирилл, впрочем безнадёжно проигрывая. — Ты столько жратвы заказал, они до ночи ее готовить будут, а у меня всего шесть часов осталось, — хохотнул Игорь, закидывая загорелые ноги Кирилла себе на плечи и уже нащупывая, вставляя, скользя в им же растраханное колечко и ловя первый довольный стон партнера губами. Ночь перевалила за половину, маленькая стрелка часов запуталась в большой, людской гомон, доносящийся из приоткрытого окна, наконец стих, а возня на широкой, расхристанной кровати, лишившейся подушек, одеяла и с частично съехавшей простыней еще не прекратилась. — Вла-а-а-асов, слезь с меня, — ржал, отдуваясь Кирилл. — Не надо было столько жрать, — беззлобно посовестил тот. — Я в третий раз не кончу, и потом, мне вставать в шесть тридцать, — снова попробовал отбиться от большого и жадного до секса любовника Долгополов. — Ко-о-ончишь, куда ты денешься, — рычал откуда-то снизу Власов, приглушенно — с членом во рту особо не поговоришь. — Я властелин твоей простаты! Кирилл попытался утереть слезы смеха и охнул, когда властные губы сомкнулись на натруженной головке его члена. — Не кончу, — не согласился он, впрочем, уже сильно сомневаясь. — Придется тебе оставаться и доводить меня до оргазма. Игорь поднял голову от гладковыбритого паха и задумался на пару секунд. — Если не кончишь, я останусь еще на сутки, — пообещал он. Кирилл мгновенно перестал ржать и уставился на Власова, ища подвох. Со временем у последнего всегда был сильный напряг и такое обещание дорогого стоило. — Должен же я буду тебя все-таки удовлетворить, — не удержался от сарказма Власов и облизал губы, окончательно лишая Кирилла силы разума. — Но только так неинтересно. Давай-ка, если кончишь, расскажешь завтра на интервью о своей первой роли! — огласил он условия пари и снова сместился вниз, не давая Кириллу ответить. — Что? Да что ты?.. — не успел ничего возразить тот и понял, что схватка началась. Поджал пальцы ног и уставился в белый гостиничный потолок, пока упругий, жадный язык выписывал китайские иероглифы у него на члене. «Нужно подумать о чем-то асексуальном», — всполошился Кирилл, а Власов выпустил его оживший член изо рта с пошлейшим чпоком и легко подул на головку, вызывая толпу мурашек по позвоночнику. Все эти ебучие мурашки неслись туда, вниз к Власову, чтобы там поаплодировать ему и его волшебному языку. Мозг Кирилла лихорадочно работал, перебирая всевозможные способы остудить голову и опустить член. Дополнительные сутки с Власовым в Каннах — это удача из области фантастики. «Классная! Татьяна Юрьевна!» — вовремя вспомнил Долгополов, потому что Власов в этот момент погладил кончиком пальца тонкую линию на мошонке — словно котенку шейку погладил, зараза! — и втянул в рот одно яичко. Кирилл стиснул зубы и стал детально представлять классную — учительницу русского языка и литературы. Игорь тем временем, наигравшись как следует с его правым яичком, взялся за второе, то жадно посасывая, то перекатывая языком. «Так! Она была жутко страшная, эта Татьяна Юрьевна. Худая, с жесткими волосами. Мы звали ее Воблой», — напрягался изо всех сил Кирилл. Власов с интересом глянул снизу на его сосредоточенное лицо и сдвинутые брови, понял, что он задумал, хмыкнул и прибавил к языку тяжелую артиллерию в виде пальцев. «Она носила дурацкую мужскую меховую ушанку зимой», — продолжал вспоминать Долгополов, чувствуя, как настырный палец ввинчивается в его анус, и неосознанно прогибаясь в пояснице. Закусил губу и продолжил рисовать детали. «И жуткие растоптанные боты непонятного цвета». К первому пальцу присоединился второй, и простату приласкали самым бесстыдным образом. Волна, сродни первому толчку землетрясения, балла так эдак на три, прокатилась по телу Кирилла. Он застонал от бессилия, думая, что против Власова у него нет приема. Разум стремительно растворялся, все из головы выметалось разрушительной волной. «Ужасная сиреневая помада все время растекалась, а она брала зеркальце и рисовала новый рот поверх расплывшегося пятна», — не сдавался Кирилл, не открывая глаз, но чувствуя, как горячие руки разворачивают его как игрушку. Раздвигают его бедра и закидывают сначала одну, а потом и вторую ногу на твердые горячие плечи. Пальцы Кирилла вцепились в край простыни, потому что за этим неизбежно последовало медленное, мучительное и полнейшее проникновение до самого упора. Власов склонился к лицу Кирилла и, подняв брови, с интересом разглядывал мучительный ход мысли на лице любимого. Тот хмурился, кусал губы и шептал что-то про помаду. Игорь хохотнул про себя и плавно качнул бедрами. Он знал Кирилла как облупленного, знал как, под каким углом и каким темпом двигаться, и пользовался своими знаниями по полной, раз за разом проезжая по простате и ощущая всем телом нарастающие вибрации в теле партнера. Кирилла выгнуло дугой, оставляя лишь две точки сцепления с кроватью: затылок и ягодицы. Пальцы поджались, и битва была фактически проиграна. Возбуждение нарастало по шкале Рихтера, а то, что он вспоминал в этот момент классную, было лишь игрой заклинившего мозга. Игорь чуть отклонил торс назад и отпустил контроль над собой. Его бедра двигались как механизм, запущенный на ускорение, а толстый влажный член входил в припухший растянутый анус любовника как хорошо смазанный поршень. Он чувствовал, что на пределе, а Кирилл, хоть и дышал сквозь сжатые зубы и его лоб покрылся бисеринками пота, все еще держался. Тогда Власов использовал последнее оружие. — Посмотри на меня, — приказал он хриплым шепотом. Кирилл машинально распахнул глаза на голос и тотчас пожалел об этом: над ним возвышался большой, сильный, абсолютно обнаженный и донельзя возбужденный, а главное нереально любимый мужик, который умудрялся трахать его не только членом, но и глазами. И обожания в этих глазах было столько, что Кирилла мигом смело от финального девятибалльного аккорда, закружило, понесло и растворило во Власове, осело каплями на своем и его животе и отпустило, оставляя чувство полного удовлетворения, жестко перемешанного с горечью от того, что буквально через несколько часов Игорь оставит его в этом номере одного. — Моей первой серьезной ролью была жопа лошади, — объявил Кирилл несколькими часами позже и элегантно закинул ногу на ногу, о чем незамедлительно пожалел: поясницу ломило нещадно после ночных выкрутасов. Хорошо хоть челюсть от смеха не заклинило. Вот почему со Власовым всегда так: принесется на несколько часов, затрахает, залюбит, насмешит до колик и опять умчится — мир завоевывать. А Долгополову без него еще горше, чем до него. Скайп, Ватсап не заменяют родное тепло рядом. А Власов — гадина, даже селиться с ним в одной квартире отказывался. Берег репутацию Кирилла от нежелательного внимания прессы, которого было хоть отбавляй. И все же в этот раз проигранный спор заставлял Кирилла ржать про себя и после отъезда любимого. — Ты всегда умел смеяться над собой, — подбодрил Власов перед тем, как выскользнуть из номера на рассвете. — Чувство юмора только добавит тебе баллов в глазах французской публики. Хотя… — он нежно чмокнул в сморщенный нос Кирилла, — тебя невозможно не любить… …— Жопа лошади? — переспросила актера на автомате хорошенькая, как новый пежо, журналистка. — Жопа лошади? — переспросила в наушник сурдопереводчик, молодая полноватая женщина в бесформенном свитере, которая понравилась и запомнилась Кириллу гораздо больше, чем журналистка, чей ярко-красный бюстгальтер то и дело семафорил тоненькой лямкой с малюсеньким бантиком из-под элегантного светло-серого брючного костюма. — Жопа. Лошади, — спокойно повторил Долгополов и, помедлив, показал руками своего рода окружность, словно хотел подчеркнуть, что лошадь была до кучи еще и весьма упитанной. — Ну… Doc de cheval… Задняя часть коня… Журналистка, которую, кстати, звали Кристин Ману, подумала, что этот фестиваль ее когда-нибудь доконает. Вот взять хотя бы этого русского. Кирилл Долгополофф. Снялся в каком-то заумном артхаусном фильме, который шел в конкурсной программе и который критики тут же назвали прорывом. А по факту что? Черно-белый ряд, минимум диалогов, мрачное лицо Кирилла с отросшей бородой на экране — слава богу, сейчас чисто выбрит и стрижка стильная. Кристин артхаус не любила, фильм смотрела только в виде трейлера, зато рекламу нового парфюма Шанель, где русский бежал в замедленной съемке по пляжу в белоснежных плавках, крутила дома на компе раз пятьдесят — туда и сюда. Жаль, с башкой у русского проблемы, вон чего-то про задницу коня прогнал. Черт ногу сломит в этих русских с их идиомами. Не разберешь, что означают все эти «не в своей тарелке, на седьмом небе», вот теперь еще и «жопа лошади», тоже наверняка что-то значит, если только русский мозгами не поехал. Хотя с такими косыми мышцами пресса — мозги как таковые не нужны, думала Кристин, лихорадочно соображая, как выпутаться из ситуации. Пусть бегает туда-сюда по пляжу и ладно. Жалко только, голубой. Хотя последнее не точно. В России голубых по статистике нет. Строго у них там с голубизной. Но доподлинно известно, что все фильмы, в которых снялся месье Долгополофф, спонсируются некой продюсерской компанией, принадлежащей его бывшему однокласснику и близкому (ближе некуда) другу Игорю Власову. Свою связь оба, разумеется, упорно отрицают, да и не пойман — не вор. Вместе не появляются, в свет не выходят. И все же Кристин была женщиной современной — иллюзий не питала, но и шанса не упускала. Поэтому на интервью новый красный кружевной комплект нижнего белья она предусмотрительно надела, но особо ни на что такое не надеялась. — Видите ли, — продолжил спокойно Долгополов и смахнул несуществующую пылинку с колена, — дело было в школе. Я, собственно, с младенчества понял, что хочу стать актером. Было что-то такое, когда я стоял на сцене. Что-то мое, особенное… Так вот, в конце второй четверти десятого класса наша классная руководительница Вобл… Татьяна Юрьевна, которая была по совместительству руководителем театрального кружка, объявила, что мы будем ставить отрывок из «Дон Кихота». Я, естественно, возомнил, что исполню главную роль. Роль Дон Кихота!

***

… — Какой-такой Росинант? Кирилл тупо уставился на листок со списком распределения ролей, где четким острым почерком Воблы было выведено: «Росинант — Власов-Долгополов». — Это лошадь, что ли? — доходило до него медленно. Точнее, дошло-то дошло, а верить не хотелось. С тех пор как классная Татьяна Юрьевна, которую за худобу и даже высушенность, прозвали Вобла, объявила, что ставить будут отрывок из «Дон Кихота», Кирилл даже спать не мог, так ему хотелось сыграть главную роль. Это ж какой простор для актера, какой размах! Он весь текст знал назубок, ролевую тетрадь приготовил. Да он!.. — Не лошадь, а конь! — веско поправила Вобла, все еще воевавшая с кнопкой, которой пыталась пришпилить листок к доске. Поднажала и отошла, убедившись, что список закреплен крепко. — Верный конь Дон Кихота. — А почему там Власов-Долгополов? — допытывался Кирилл. — Потому что костюм лошади рассчитан на двоих, — разъяснила классная и глаза ее блеснули нехорошим, прямо-таки дьявольским огнем. — Власов будет играть переднюю часть лошади, а ты заднюю. Только теперь Долгополов оценил весь кошмар обрушившейся на него трагедии. Его голос потонул в хохоте, который раздался за спиной — важность его роли оценил не только он, но и вся параллель. Больше всех веселился Чурсин, которому досталась злосчастная роль Дон Кихота. Юлька Потапова прятала улыбку, да что там — веселились все! — за исключением одного Власова, который безразлично что-то рисовал на задней парте. Причем «на парте» имело самый прямой смысл, потому что тот рисовал именно что шариковой ручкой и именно на столешнице. Наверняка опять жирный и волосатый хуй. — Я не буду играть жопу лошади! — заявил Кирилл под всеобщие смешки и бубнеж. — Бу-у-удешь, — мстительно прошипела Вобла и сверкнула очками. — А не будешь, вкачу тебе по двойке в четверти по русскому и по литературе заодно. И про школьную театральную студию можешь забыть! — Ну, Татьяна Ю-у-у-у-у-урьевна, — провыл Кирилл, уже понимая, что говно случилось и пощады не будет. Ибо точно знал за что. — А впредь будете знать, как драки в школе затевать, — припечатала классная. — Это вам задание — найти пути коммуникации друг с другом и создать убедительный образ лошади! Все! Я свое решение озвучила! Классная имела два состояния: благостно-радушное и истерично-злобное и переходила из одного в другое резко и без предупреждения. Но уж если чайник у нее вскипел, спорить было бесполезно. По крайней мере пока. Вобла развернулась на каблуках и, разрезав толпу школьников, как ледокол, гордо удалилась, посчитав дискуссию оконченной. Власов поднял глаза от своего занятия и равнодушно глянул на Кирилла. Долгополов показал ему кулак и отправился к своей парте, проклиная на все корки драку, которая имела место быть неделей раньше. Следует заметить, конфликт зрел давно. Сам по себе Власов был спокойным и тихим. Середнячок, троечник, увалень с густой шапкой темно-русых, чуть вьющихся волос, прочно обосновавшийся на предпоследней парте. Его особо никто не слышал и не замечал. Пока в начале десятого класса в школу вдруг не пришло письмо из Федерации гандбола России с просьбой отпустить Власова с уроков на Первенство России. — Власов, ты чего не говорил, что в гандбол играешь? — пошла в наступление сладкая, как ириска, Юлька Потапова, когда девчонки на перемене обступили его парту. По тому, как она накручивала на палец светлый локон волос и смотрела на Власова из-под ресниц, было понятно, что рейтинг Игоря стремительно растет и вот-вот пробьет потолок. Кирилл испытал острый укол ревности. До сего момента место первого красавца и лидера класса принадлежало ему. Он по праву считал себя звездой не только десятого В, но и всей параллели, вытеснив окончательно белобрысого Чурсина. А все потому, что появился в классе после летних каникул — вытянувшийся, загорелый, с новой стрижкой и драматической длинной челкой. Теперь он — высокий, статный, черноволосый с выразительными светлыми глазами, звезда школьного театрального кружка, должен был наблюдать внезапное внимание к персоне Власова, и это было неприятно, как и сам Власов. Долгополов считал его весьма недалеким. Он даже пару раз в раздевалке после уроков употребил в отношении него слово «тупой», и непредвиденно был услышан, однако Власов ничего не сказал, в конфликт не вступил, только посмотрел на Кирилла так, что тому стало не по себе, снял с крючка куртку-аляску, нахлобучил капюшон, вжикнул молнией и вышел в темный осенний вечер, оставив Кирилла и компанию из трех других пацанов в растерянности. — Трус! — обозвал кто-то поспешно, а Кирилл убрал пятерней длинную густую челку, пытаясь справиться со смущением, потому что, как ни крути, а на труса Власов похож не был, да и телосложение у него было такое, что четвёрку десятиклассников, включая Долгополова, он бы раскидал только так. И это было непонятно. Теперь и вовсе девчонки на перемене ворковали, что «не тупой, а молчаливый, не увалень, а мускулистый, а главное, скромный, надежный и брутальный — настоящий мужчина». Все это тонкого, нервного Долгополова бесило. Как и взгляд Власова, который он постоянно ловил на себе. Будь то урок или перемена, тот заимел привычку пялиться, словно его выключали и он так и оставался сидеть с глазами, приклеенными к Кирилловому затылку. Эдакий прием психологического давления. Кто кого. Гипноз. Словно собирался Кирилла выжить из класса или мстил за «тупого». Кирилл вообще собой владел плохо, и это молчаливо-спокойное наблюдение его здорово выматывало. И вот уже и у доски сбился на химии, потому что все вылетело из головы под этим пристальным взглядом — только стоял и тупо крошил мел на пол. Потом и вовсе на физре через козла навернулся — поехала вспотевшая на нервной почве рука. Отбил бок и был жестко осмеян. Это в итоге и стало последней каплей. — Слышь, ты? — как можно развязнее начал Кирилл, когда Власов появился на крыльце, жахнув тяжелой школьной дверью. Группу поддержки у Кирилла хватило ума не брать с собой. Так — разговор двух взрослых людей. — Поговорить надо. Власов остановился, невозмутимо наблюдая, как приближается Кирилл. Сам же Кирилл такой спокойной уверенности не ощущал вовсе. Мать говорила, что у него «тонкая душевная организация», и что именно это позволяет ему так хорошо вживаться в роль — вся школа знала, что Долгополов собирается после школы в Москву — поступать в Щукинское. — Тебе чего от меня надо? — поинтересовался он, нервно пиная ногами рюкзак, который раскручивал за лямку, чтобы хоть частично скрыть, что на самом деле здорово нервничает. — Ничего, — отозвался наконец Власов, разглядывая Кирилла с легкой и, как тому казалось, снисходительной улыбкой. — А чего пялишься на меня тогда? — зло сплюнул в лужу Кирилл. Власов проследил за кругами, которые пошли по луже от плевка и, пожав плечами, огорошил признанием: — Не знаю. Глаза сами к тебе липнут, — и потупился. Этого Кирилл ожидал меньше всего. Про голубых он слышал от отца. Мало, но ровно столько, чтобы в нем успело сформироваться мнение гадливое и стыдное. Или Власов не об этом? Или это новая издевка? Мысли скакали с одного на другое. — Пусть твои глаза липнут на кого-нибудь другого, — отрезал он зло и еще раз пнул рюкзак ногой. — Понял, урод? Власов посмотрел на него еще внимательнее и вздохнул, так, словно Долгополов был неразумным дитем. — Дурак ты, Долгополов. — Ах, дурак?! Кулак просвистел раньше, чем Кирилл успел сообразить, за что он, собственно, бьет. Ярость ослепила как молния, и вот они с Власовым уже катаются в грязной луже, а Вобла, выскочившая на возню на крыльцо, пытается их разнять. Может, все и обошлось бы, но в пылу борьбы Татьяне Юрьевне здорово прилетело в глаз пяткой именно от Долгополова, и теперь о роли Дон Кихота можно было забыть. …Дома за ужином Кирилл вяло ковырял котлету с гречкой, пока мать наконец не выдержала: — Ну что? Роли распределили? О предстоящем спектакле ей было известно все. Она сама была заядлой театралкой, и едва ей удавалось зафиксировать подросшего сына, начинала рассказывать ему, как здорово она играла роль Джульетты в девятом классе. По ее выходило, что если бы не брак с отцом, который «бирюк бирюком» и рождение, собственно, Кирилла, она бы сейчас блистала в МХАТе в Камергерском. Кирилл завесился длинной челкой и буркнул: — Распределили… — И? — не поняла его настроения мать. — Я буду играть жопу лошади, — поставил ее в известность Кирилл тихо, но внятно, и втянул голову в плечи. Реакция матери его не беспокоила. Даже если будет орать, то потом все равно зацелует, а вот отец. — Кого ты будешь играть? — отложил тот газету. Кирилл молчал, хотя это было бесполезно. Чему быть, того не миновать. — Жопу лошади, — вздохнул он, не в силах поднять на отца глаза. — Ну или заднюю часть коня. Даже не знаю, как лучше сказать… — Да тут как ни скажи, все понятно, — хохотнул отец, хотя видно было, что веселья в нем ни на грамм. — А я тебе говорил! — бросил он матери и припечатал кулаком по столу. Потом встал, распространяя вокруг себя какофонию звуков — упала со звоном со стола ложка, табурет отлетел к стене с жутким скрежетом — и вышел из кухни. — Петь, ты ж не доел… — растерялась мать. — Сыт уже! Спасибо! — дверь в зал грохнула и откуда-то из глубины квартиры донеслось: — Довольна?! — отец обращался только к матери, демонстративно вычеркнув Кирилла из беседы. По коридору вновь загрохотали шаги, и мать неосознанно втянула голову в плечи. — Ты ЭТОГО хотела?! — багровое лицо снова появилось в проеме. Мать бестолково разглаживала царапину от ножа на столешнице, словно надеялась расправить ее пальцами. Отец с минуту смотрел на ее затылок и, махнув рукой, опять скрылся в зале. Дверь хлопнула, и вскоре по квартире поплыли звуки телевизора. Они остались с матерью один на один. Понятно все было без лишних слов. Отец увлечение сына театром не разделял, полагая, что затея дурная, бестолковая и «там одни пидорасы». Единственный, кто поддерживал Кирилла в стремлении стать актером, была мать. — Я пойду, — глухо произнес Кирилл и сполз со стула. Мать не отреагировала и, только когда он уже натягивал кроссовки, всполошилась: — Куда! Девятый час на дворе! — Я быстро! — Кирилл уже сорвал с вешалки куртку. Про шапку и шарф он забыл. Находиться в квартире со взбешённым отцом и без вины виноватой матерью было невыносимо. Он выскочил во двор и оглох от криков ворон в ноябрьском подмороженном воздухе. Постоял, разглядывая небо сквозь слезы, и, не дав им пролиться, — еще чего не хватало! — быстро пошел в сторону улицы. Классная жила в соседнем дворе. Адрес он помнил прекрасно, потому что в мае они всем классом ходили поздравлять с днем рождения тогда заболевшую Воблу. Она жила на первом этаже с маленькой дочкой, которую растила без мужа. — Кирилл? — растерялась она, увидев Долгополова. — Что-то случилось? — Потом оценила его опрокинутое лицо и кивнула вглубь квартиры: — Проходи… Кирилл посмотрел на нее исподлобья. На классной поверх байкового халата была натянута какая-то вязаная кофта, а из-под подола торчали толстые гамаши. — У нас не топят, — смутилась она, внезапно осознав, что перед ней хоть и молодой, а уже мужчина, и торопливо провела по волосам в тщетной попытке привести себя в порядок. В коридор из единственной комнаты выглянула Ленка — дочь Воблы лет девяти. У нее были два растрепавшихся хвоста и сползающие коричневые колготки. Кирилл показал Ленке язык, та лизнула сопли под носом и исчезла. — Проходи на кухню, — пригласила Вобла. — В комнате Ленка уроки делает. Ты голодный? Кирилл торопливо мотнул головой. Есть не хотелось совершенно. — Сейчас чайник поставлю, — решила Вобла. На кухне он боком присел на колченогий табурет и уставился тяжелым взглядом в узкую спину классной, которая, выудив из-за колонки коробок спичек, ловко зажгла синий цветок конфорки и водрузила на плиту эмалированный чайник в жёлтых розочках. — Вы же знаете, что я сыграю Дон Кихота лучше, чем Чурсин… — начал Кирилл глухо. — Знаю, — согласилась Вобла через минуту. У нее была очень прямая спина. И на ум почему-то пришли балерины Дега и подумалось, что она от своего не отступит. Знает, понимает, но решения не изменит. Вобла спокойно повернулась, не глядя на него, потянулась всем корпусом куда-то влево, слепыми пальцами нащупывая на полке пачку сигарет. — Не говори никому, — попросила она, буднично чиркая спичкой и делая первый жадный затяг. Острый серно-дымный запах щекотнул Кириллу ноздри. Вобла присела за стол и водрузила сигарету на щербатый край блюдечка. — Если ты хочешь быть актером, Кирилл… — она выпустила сизоватую струю дыма и с тоской посмотрела в окно, за которым не было ничего, кроме чернильной темноты, отражающей ее саму, Кирилла и синих лепестков газовой горелки, — то ты должен понимать, что до того, как тебе предложат сыграть Гамлета, тебе придется переиграть стопятьсот «кушать подано». — Она ловко подцепила с блюдечка сигарету и с тревогой покосилась на дверь, ведущую в коридор. Кирилл, правильно поняв, потянулся и плотно ее закрыл. Кухня была такая маленькая, что ему даже со стула вставать не пришлось. Вобла кивнула удовлетворенно, затянулась с наслаждением и продолжила: — И каждую из этих «кушать подано» ты должен сыграть так, чтобы зритель тебе поверил и запомнил. Кирилл молчал. В нем кипела обида, вытесняя все остальные эмоции, и сосредоточиться на том, что вещала классная, было нереально. — Скажи, ты смотрел фильм «Карнавальная ночь»? — неожиданно переключилась на другое Вобла. Кирилл вяло мотнул головой. Название ни о чем не говорило. — Ну, оно и понятно, — вздохнула классная, — фильм старый. Но его все же показывают каждый Новый год. Скажи, а вот фразу: «Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе — науке это неизвестно!» ты знаешь? Кирилл улыбнулся, вспомнив смешного ученого с козлиной бородкой. — Во-о-о-от, — прищурила Вобла глаз от струйки дыма. — А ведь вся роль актера Филиппова в том фильме длилась от силы минут пять. Но! — она веско подняла костлявый, узловатый палец. — Никто уже не помнит, кто сыграл главную мужскую роль в этом фильме, а этот эпизод даже ты знаешь, а ведь ты второе поколение, которое выросло после этого фильма. — Так то роль! — опять налился обидой слегка повеселевший Кирилл. — А тут… лошадь! Вобла сделала последнюю затяжку и раздавила окурок в блюдечке. Встала, покосившись на дверь в коридор, открыла форточку и погнала ладонями дым наружу, в черную ночь. — Росинант тоже роль, — не согласилась она, присаживаясь обратно к кухонному столу. — Ты же читал «Дон Кихота»? Кирилл машинально кивнул. — Тогда ты знаешь, что Росинант своего рода двойник своего хозяина. Он такой же неуклюжий, долговязый и по ходу повествования не раз совершает поступки, превосходящие его возможности. — Да меня в этом костюме даже не увидит никто! — набычился Кирилл. Учительница вздохнула. Перед ней сидел переполненный гормонами и ошарашенный взрослением подросток, который знал одно — вместо желанной роли он может стать посмешищем для всей школы. — У тебя остается язык тела, Кирилл… — подсказала она спокойно, в принципе готовая к тому, что он не услышит ее сегодня. Но, возможно, то, что она говорит, всплывёт в его голове позже. — И знаешь… Я больше чем уверена, что другой бы не справился. Но мне интересно, как вы с Власовым решите эту задачу. Кирилл же понял только то, что Вобла своего решения менять не согласна. То есть можно было и не приходить. Да и вообще не понятно, чего он ожидал, когда сюда заявился… — То есть своего решения вы не измените? — злобно глянул он на нее. — Ладно… Мне пора, — завершил он разговор, отводя глаза, и поднялся. — А чай? — всполошилась Татьяна Юрьевна. Но Кирилл уже скрылся в прихожей. Что-то брякнуло и хлопнула дверь. — Ма-а-а-а! — высунулась Ленка и сказала виновато: — Я кушать хочу… — Сейчас! — всполошилась Вобла и отвернулась к плите, глуша сомнения в том, правильно ли она сделала или же, наоборот, — только что убила в неплохом мальчишке все желание заниматься актерским ремеслом. — Господи, только бы театр не бросил! Может, поймет, когда… — пробормотала она и пошла к холодильнику доставать кастрюлю с макаронами. … — Ну давай, что ли? Коренастый Власов стоял посреди сцены — ногами в плюшевой, коричневой, передней части лошади, в руках лошадиная голова — и вопросительно глядел на Кирилла. — Че делать-то? — Кирилл приблизился, с независимым видом засунув руки в карманы и стараясь не обращать внимания на смешки со стороны пустого зрительного зала. Чурсин и Потапова, играющая, понятное дело, Дульсинею, закончили свою репетицию, но уходить не желали — уселись позади раскрасневшейся Воблы, чтобы как следует насладиться позором Долгополова. Было тихо, только звякали тарелки и откуда-то доносился зычный голос Людоедки — круглой, краснолицей поварихи со сросшимися бровями, которую боялись все старшеклассники, а среди первоклашек и вовсе ходила байка о том, что непослушных двоечников сдают этой страшной бабе и неделю после этого котлеты в школьной столовой особенно вкусные. Просто как такового актового зала в школе не было. Точнее, имело место быть изящное инженерное решение, благодаря которому сцена с изъеденным временем занавесом была на одном конце длинного зала, раздаточные окошки, где школьникам выдавали чахлые котлеты и водянистое пюре, на другом, а длинные лавки перетаскивали от столов к сцене в зависимости от того, какой пищей предполагалось пичкать школьников — духовной или материальной. Власов жестом показал на сдутый задок лошади, который плюшевой коричневой лужей лежал прямо за ним, и скомандовал: — Залезай! — Кирилл! — поторопила Вобла, и Долгополов с тоской подумал, что лучше бы его перекрутила в огромной мясорубке Людоедка, чем топтаться здесь вокруг костюма лошади. Он с опаской подошел и оглядел конструкцию. В принципе ничего сложного. Понятно, куда что совать. Вот только… — А руки куда девать? А голову?! — нахмурился он. — Руки положи Власову на талию… хм… на пояс! А голову наклони вниз! — скомандовала Вобла. Кирилл постарался исполнить указанное, но по-любому получалось, что голову нужно было склонять прямо туда, где у Власова значился зад. Он подвигался в разных направлениях, пытаясь избежать столкновения носом с пятой точкой одноклассника, и сдался, застыв в неопределенности. — Ну хочешь, я сзади встану? — вдруг тихо предложил Власов и, поймав благодарный взгляд, стал стаскивать переднюю часть лошади. Кирилл дрожащими руками натянул штаны-ноги, ощущая слабый запах нафталина и тепло, оставшееся в костюме после Власова, и покрутил в руках голову с лошадиными ушами, однако натянуть на себя не успел — замер, потому что в этот момент руки Власова решительно легли ему на талию. Да ладно бы еще на талию, а как-то даже пониже талии, вроде и не на бедра, но и не на пояс тоже. А еще через секунду тонкую полоску кожи, образовавшуюся между сползающими с тощей задницы джинсами и задравшимся от всей этой возни свитером, обожгло влажным дыханием. — Ай! — всполошился Кирилл. — Чего? — не понял Власов. — Давайте уже! — потеряла терпение Вобла, постукивающая каблуком по паркету в первом ряду. — Попробуйте пройтись! Кирилл сжал зубы и натянул голову на голову — лошади на свою. Наступила темнота и тишина, нарушаемая яростным сопением Власова откуда-то сзади. Кирилл поморгал, пытаясь сообразить, куда смотреть — должно же было быть какое-то отверстие для обзора. Сердце отчего-то тарахтело, словно швейная машинка матери. Тогда еще в ходу не было модных слов вроде «клаустрофобия», а то Долгополов нашел бы у себя все признаки оного. Наконец глаза привыкли к полумраку и он обнаружил сеточку-забрало, которая располагалась у лошади там, где значился рот. Не видно было ни черта. Звуки тоже были приглушены и практически не проходили сквозь плотную ткань костюма. — Чего? — заорал он, будучи уверенным, что и его не слышно нифига, а Вобла между тем явно что-то вещала с первого ряда. — Иди, говорят тебе! — зашипел сзади Власов и для верности ущипнул Долгополова за задницу. — Дурак! — Кирилл дернулся непонятно от чего: то ли от болючего щипка, то ли от неожиданности, но Игорь, не сообразивший податься вперед за ним, затормозил его движение. В результате крен стал критическим и Кирилл полетел на пол, увлекая за собой одноклассника, который навалился на него сверху всей своей гандбольной тушей. — Слезь с меня, идиот! — шипел Кирилл, пытаясь выпутаться из лошадиных тряпок и хрипя, потому что постоянно что-то попадало в рот. Но чем больше он копошился, тем больше запутывался в костюме и Власове. Пришла мысль, что нужно успокоиться, иначе ничего не получится. Он замер, но тут произошло уж совсем из ряда вон выходящее — мало того, что Власов до сих пор не убрал лапы с его талии, так еще и до кучи правым бедром Кирилл явственно ощутил, что у того самым натуральным образом стоит. Это открытие было хуже всего вместе взятого, потому что по-любому выходило, что у Власова стоит на него — Кирилла, если только проклятого придурка не возбуждает переодевание в коня. И в том, и в другом случае — налицо было чистой воды извращение. — Отпусти меня, придурок! — заорал Кирилл и с удвоенной силой заработал всеми конечностями, отпихивая от себя Власова. Что-то затрещало. Власов хрюкнул и наконец скатился, а Долгополов на карачках дополз до края сцены, стряхивая с себя ногой остатки костюма. Наконец поднялся в полный рост, оглохший от злости и пряча лицо, горевшее от стыда. Чуть не навернулся на лестнице со сцены, каменной поступью дошел до выхода и от души грохнул дверью, поклявшись никогда не возвращаться не только в театральный кружок, но и в школу. Утром следующего дня Кирилл шел тем медленнее, чем ближе был звонок на первый урок. Расчет был прост — войти в класс за несколько секунд до прихода математички, чтобы не слушать издевки одноклассников, которым наверняка все давно известно, благодаря болтливому Чурсину. Однако было еще рано — из дома он вылетел даже не позавтракав, чтобы не смотреть на мать и не слушать ее утешения, которые действовали на него с точностью до наоборот — вызывали новую глухую волну раздражения. — Долгополов! — услышал он и покрутил головой, определяя источник звука, пока не узрел Власова, рассевшегося коренастым голубем на кривоватом школьном заборе. Кирилл ощутил мощный прилив ненависти и уже хотел послать источник раздражения далеко и надежно, но Власов миролюбиво опередил его. — Поговорить надо. — Тебе надо, ты и поговори, — огрызнулся Кирилл по инерции, но все-таки остановился. — Думаешь, я хочу играть лошадь? — хмыкнул Власов. — Я вообще к театру ни ногой. Кирилл остановился и по привычке попинал носком кроссовки рюкзак. Челка завешивала от него Игоря, и он понятия не имел, что там у этого извращенца на лице — ухмылка? Издевка? — Но у Татьяны Юрьевны свои представления о том, как гасить конфликты в классе, — продолжил Власов. — Дура! — вылил часть своего раздражения на учительницу Кирилл. Но одноклассник только спокойно пожал плечами. — Да не… она нормальная баба. — Кирилл удивленно глянул на Власова из-под челки. Не воспользоваться случаем и не обругать преподавательский состав, было против негласных школьных правил, где учителя с учениками состояли в плотной оппозиции и какой бы лояльностью ни пользовался учитель, никто из учеников в жизни бы не сказал ни слова в поддержку. — Несчастная, но нормальная. Думаешь, легко дочку растить с копеечной зарплатой? Да ты ж сам знаешь. Был же у нее. Лицо Кирилла опять полыхнуло, теперь уже от стыда. Получалось, что Власов весь из себя такой благородный, а он, Кирилл, мелкая злобная дрянь — скалит зубы на классную, которая еще и театральный кружок вела бесплатно. А ведь он — Кирилл — с седьмого класса каких только ролей там не переиграл. — И не дура, — продолжал Игорь. — Идея поместить две конфликтующие стороны в запертую территорию и дать им общее задание не нова, но работает эффективно. Кирилл еще раз удивленно глянул на Власова. На уроках тот в основном отмалчивался и никак себя не проявлял. А тут — посмотрите-ка! За последние пять минут аж две связные мысли. Он нахохлился, а Власов, убедившись, что Кирилл слушает, уселся на заборе поудобнее. — У нас с тобой выхода нет, кроме как договориться. — Договориться о чем? — уже более миролюбиво поинтересовался Долгополов. — О том, чтобы выйти из этой ситуации с минимальными потерями. Ты же не хочешь получить две пары в четверти? Кирилл задумчиво посмотрел на плотного, румяного Власова, а тот грузновато шмякнулся с забора, хрупнув подмороженной за ночь грязью под ботинками, и доброжелательно протянул руку. Жест был очень взрослый. Кирилл посмотрел на протянутую ладонь, подцепил на крючок большого пальца лямку рюкзака и решительно закинул его за спину.  — А теперь послушай меня внимательно, — сказал он почти спокойно, глядя в лицо Власова, который все еще стоял с протянутой рукой и не понимал, что рукопожатия не будет. — Может, для тебя ничего страшного нет в том, чтобы поунижаться на репетициях и походить в костюме клячи на спектакле. Может, ты так привык — середнячком и незаметно. А я хочу всегда и везде быть лучшим. Я в этом кружке играл только главные роли: Ромео, Гамлета… — Принца для Золушки… — поддакнул Власов. Кирилл запнулся и злобно посмотрел на него: — Ты обвиняешь меня в легкомысленности? — Не… — подумав слегка, отмел Власов, убирая протянутую ладонь. — Но ты какой-то капец неуверенный в себе. — Это я-то не уверен в себе? — искренне поразился Кирилл. Власов засунул руки в карманы и спокойно встретил взгляд Кирилла, который, казалось, готов был испепелить все на своем пути. — Конечно, — подтвердил он. — Во-первых, ты всегда ищешь одобрения. Во-вторых, позволяешь ситуации влиять на тебя, вместо того чтобы использовать обстоятельства в свое благо. — Это как же, интересно, можно использовать во благо тот факт, что мне придется играть роль половины коня? — ехидно осведомился Кирилл, думая, что на этот вопрос у Власова вряд ли найдется достойный ответ. Власов задумчиво посмотрел на корпус школы, попинал ногой столбик забора и ответил: — Я подумаю… А пока жду тебя после уроков в актовом зале. Репетировать надо. Кирилл в который раз чутко прислушался к гулкой пустоте коридоров за пределами актового зала. Все было чисто — уроки давно закончились. Только где-то брякнуло цинковое ведро:  уборщица — тихая, маленькая, придурковатая тетя Маша по кличке Мышь, — мыла полы. Убедившись, что они одни, Кирилл наконец обернулся к Власову, задумчиво оглядывающему костюм. Он вертел в руках лошадиную голову и трогал поролоновые уши. — Ну давай, что ли, попробуем… — предложил Власов. — Я встану сзади! — процедил Кирилл, и Власов мучительно покраснел. Кирилл с опаской обошел вокруг одноклассника и встал в тыл, стараясь не смотреть ни на него, ни на его горевшие рубиновым уши. Напялил на себя задние ноги и, зачем-то задержав дыхание, нагнулся, уткнувшись головой в чужую поясницу. Первая же попытка двинуться с места привела к тому, что они снова чуть не завалились в кювет. Выяснилось, что нужно для начала учиться ходить в сцепке друг с другом. Под обоюдное пыхтение и с третьей попытки, они поняли, что двигаться им придется с одной ноги и по команде. Теперь Власов командовал — «И?» — и они делали первый шаг вместе с правой ноги. Так колченого и с горем пополам они накрутили по сцене круга два, пока Кирилл окончательно не взмок. В костюме было жарко и ладони вспотели. Ему казалось, что Власов чувствует жар, который идет от его рук, и может это неправильно истолковать. Голова кружилась от недостатка кислорода, и он старался дышать глубоко и ровно, невольно втягивая ноздрями запах чужого человека — запах мыла, пота и чего-то еще. Странно, но несмотря на то, что Долгополов был жутким чистюлей, запах Власова его не смущал. Нормальный здоровый запах. — Харе… — прохрипел он наконец и, не зная, как докричаться до партнера по роли, просто сжал его талию руками посильнее. Власов послушно остановился, и оба они — потные и красные — выбрались из костюма. — Неплохо для первого раза… — констатировал Власов и в изнеможении вытянулся прямо на дощатом полу. Освещение было скудным. Только две лампочки горели над сценой. Сам же актовый зал утопал в полумраке. Власов растянулся прямо посередине светового пятна, закинул руки за голову и прикрыл глаза. Долгополов сидел рядом, сложив длинные ноги по-турецки, и рассматривал одноклассника, думая, что практически ничего о нем не знает, хотя они учились вместе аж с первого класса. Крепкий, крупный, с темно-русыми густыми волосами. Валяется на полу с закрытыми глазами, а ведь сам даже не запыхался — вот что значит спортсмен. А Кирилл на турнике не мог толком подтянуться. И девчонкам нравился за некоторую трагичность образа, а не за физические данные. — Чего уставился? — буркнул Власов, не открывая глаз. — Ниче я не уставился! — фыркнул ему в том пойманный Кирилл и демонстративно отвернулся. Посидел и спросил, чтобы перевести тему: — Ты помнишь роль Филиппова в фильме «Карнавальная ночь»? — Одна звездочка, две звездочки… лучше, конечно, пять звездочек? — отозвался Власов и пояснил: — У меня бабка обожает этот фильм. А что? Кирилл помялся, решая, стоит ли пересказывать ему свой разговор с классной, но все же рискнул. — Вобла говорит, что некоторые второстепенные роли могут быть ярче, чем главные… Что, типа, ну… и коня можно сыграть так, что его запомнят больше, чем Дон Кихота. Власов приподнялся на одном локте и уставился на него. — Знаешь, а ведь это мысль… — задумался он. — Да ну на фиг, какая мысль? — только махнул рукой Кирилл. — Нас в костюме лошади и не заметит никто. Отец сказал, что на спектакль можно и не приходить — все равно сына не видно. — Ну это-то да, не поспоришь, — согласился Власов. — Но все равно мысль стоящая. — Потом посмотрел с улыбкой и выдал: — Забавно. — Что тебе забавно? — нахмурился Кирилл. — Мы с тобой уже час тут крутимся и ты еще не накинулся на меня с кулаками. Это прогресс… — Так накинусь еще, — сдержал улыбку Кирилл, но понял, что Власов бесит гораздо меньше. То есть бесит, сто пудов. Но в принципе с ним даже разговаривать можно при желании. — Ладно, встретимся в понедельник… Но в понедельник Долгополов заболел. Со всем, что положено в таких случаях: с высокой температурой, наждачным горлом, сонливостью и трещащей башкой. Мать разрешила лечь прямо на диване в зале, где телевизор, и накинулась на него с яростью инквизитора: напоила чаем с малиной, намазала нос «Звездочкой», засунула Кирилла в носки с горчицей. Потом проверила губами температуру и ушла на работу, предварительно придвинув к дивану табурет и поставив на него самое невероятное лакомство, которое перепадало Кириллу только по случаю болезни — банку черешневого компота. Кирилл послушал монотонный стук капель по стеклу и уснул, так крепко, что проспал до обеда, и его не смог разбудить даже звук ключа в прихожей и оживленные голоса. — Кирилл, смотри, кто к тебе пришел! — позвала мать своим праздничным голосом. Этот голос у нее появлялся почему-то, только когда она говорила с чужими людьми. Кирилл, еще не очнувшись от вязкого, тяжелого сна, пытался сообразить, что к чему, когда мать втолкнула в комнату румяного с улицы Власова. Игорь смущался и зачем-то тащил за собой голову лошади. — Чего… зачем… — прохрипел Долгополов, спросонья решив, что настал Апокалипсис, и внезапно вспомнил, что он лежит под пледом в одних трусах и майке. Хотя были еще носки с горчицей. Но это уж совсем трэш. — Игорь, ты голодный? — прокричала откуда-то из кухни мать. — Не, спасибо, теть Марин, я в столовке булочку с компотом съел. — Бу-у-улочку! — передразнила его мать. — Я тебе сейчас борщ разогрею. Кирилл, ты будешь? — Нет… — просипел Кирилл, натягивая плед почти до носа. Власов поискал глазами куда сесть, не нашел и плюхнулся прямо на узкий диван к Кириллу, сразу придавливая того задницей к жесткой спинке. Кирилл даже вякнуть не успел. — Блин, не вовремя ты, Долгополов, заболел! — недовольно проворчал он. — У нас времени ни фига! Ну да ладно! Кирилл постарался повернуться чуть боком, чтоб освободить место, но так получалось, что его пах притирался к бедру одноклассника. — Чего ты там возишься? — выгнул бровь Власов, и Кирилл готов был поклясться, что тот делает все намеренно, но только он открыл рот, чтобы согнать оккупанта с дивана, как тот заткнул его следующей репликой. — Короче! Я тут провел что-то вроде сравнительного анализа, плюс поспрашивал кое-кого и понял, что самые яркие и заметные роли — комедийные… Так вот, нам нужно сделать из Росинанта этого самого комедийного персонажа! — Но «Дон Кихот» — это не комедия, — не согласился Кирилл. — Воооот! — поднял палец вверх Власов. — Поэтому ее никто и смотреть не хочет. На пьесу всех сгонят как на обязаловку. Все посидят и в носу поковыряются. Это было правдой. На представление, что в прошлом году, что в этом, забирали прямо с уроков. Да и общественный отклик на то, что ставить будут именно «Дон Кихота», был вялым. — А мы разбавим эту тягомотину свежей струёй юмора и сатиры, — излагал план Власов и вдруг жадно втянул воздух носом: — ….Мммм, блин, от тебя так пахнет вкусно! — Он наклонился к Кириллу и подозрительно принюхался. — Это горчица! — буркнул Кирилл, невольно сжимаясь и вспоминая про отсутствие штанов под пледом. — Ясно! Я просто жрать хочу… — согласно кивнул головой Власов. — А ты чего красный такой? Температура? Дай-ка проверю! — и без предупреждения прижался губами ко лбу. — Ай, да отстань ты! — оттолкнул его Кирилл и засучил пятками по дивану в попытке отодвинуться от Власова подальше. Тот посмотрел на него нехорошим взглядом и только открыл рот, как в дверном проеме появилась мать. — Игорь, иди есть. Все на столе. Только руки помой. — Мам! Принеси мне штаны немедленно, — зашипел Кирилл, стоило Власову выйти из комнаты. … — Смотри, — показывал Власов голову лошади после обеда чуть успокоившемуся Кириллу. — Я тут покрутил… Можно усовершенствовать конструкцию. Лошадь может трясти ушами, косить глазами. Плюс у нас есть четыре ноги… ну… две твои и две мои. Мы могли бы придумать какой-нибудь изящный финт… — Нас Вобла убьет, — констатировал Кирилл, хотя идея ему нравилась. Он даже про температуру забыл. Мысль приковать всеобщее внимание к собственной роли и обскакать самоуверенного Чурсина была очень заманчивой. — Победителей не судят, — успокоил его Игорь и сладко потянулся. Хотя теперь он сидел на полу, Кирилл интуитивно отпрянул от размаха его огромных граблей. Мать после обеда снова ушла на работу, строго-настрого наказав звонить, если станет «совсем уж плохо», и в квартире они были одни. На улице быстро смеркалось, и на душе у Кирилла было странно и тягомотно. — Чего ты от меня шарахаешься? — недовольно нахмурился Власов и, поймав взгляд Кирилла, чуть смешался, подтверждая самые неприятные догадки о совместном инциденте в шкуре лошади. — А то ты не знаешь! — вырвалось у Кирилла. Власов поднялся с пола и, отвернувшись, скрыл в тени лицо. — Мне вообще-то тоже нелегко, — сказал он глухо, и сердце Кирилла ударилось о ребра. — Вот если бы ты был девчонкой, тогда… — Но я не девчонка… — напомнил Кирилл еще тише. — А жаль! — тут же прилетело ему в ответ, и одноклассник вышел из комнаты, не прощаясь. … Стоило Долгополову появиться в школе после болезни, Власов потащил его в актовый зал. Теперь они оставались после уроков каждый день и репетировали втайне ото всех. Освоившись с простой ходьбой, они потихоньку стали экспериментировать с походкой лошади. Кирилл придумал, что Росинант слеповат, и они сочинили целую сценку, где конь, уходя со сцены, долго не мог попасть в нужную кулису. Репетируя этот эпизод, они ржали как ненормальные. Кирилл искоса поглядывал на разрумянившегося Игоря, думая, что у того очень трогательная улыбка. Хотя это ничего не меняло. Власов постоянно что-то преобразовывал в костюме лошади, все время совершенствуя его. Теперь уши коня могли приходить в действие, а глаза были подвижно-плавающими и слегка косили. Все это должно было дополнить образ Росинанта. И вместе они наконец выработали особую лошадиную походку — слегка вихляющую поступь старой безумной клячи, которой вполне мог бы быть Росинант, судя по описанию. Последнее требовало особого навыка, и они буквально выбивались из сил, чтобы добиться синхронности. На переменах они теперь сидели, склонив головы, и шушукались, то обмениваясь впечатлениями от просмотра записи номера Никулина в Цирке на Цветном, то рисуя на листке бумаги траекторию движения лошади по сцене. Вобла смотрела на них с плохо скрытым триумфом, окончательно уверившись, что ее затея была правильной, однако, получив жесткий отказ показать, что же именно происходит на репетициях, начала слегка нервничать и заставила обоих поклясться, что ничего крамольного на спектакле не произойдет. — Смотря, что считать крамольным, — сказал потом Власов Кириллу, когда они отдыхали, сидя прямо на сцене на полу. Для удобства они перестали снимать костюм Росинанта в перерывах между репетициями, и сами не заметили, как постоянная необходимость слаженных действий спаяла их намертво, синхронизировала их движения и, возможно, даже мысли. Все было очень неплохо. Но как бы то ни было, перед премьерой постановки Кирилл сильно нервничал. Строго говоря, он никогда до этого так не переживал. Он сам себе удивлялся. Из-за чего? Из-за роли лошади? Но по факту он вложил в эту роль больше, чем в любую другую. Его напряжение росло тем больше, чем отчетливее он понимал, что неприятности, которые могли последовать за их выходкой, будут касаться не только его, но и Власова. В день спектакля он стоял прямо за Игорем, который рассматривал, как одноклассники рассаживаются в зале, через щелку в занавесе. Оба они уже были облачены в костюм и Кирилл невольно прижимался к спине Игоря, поражаясь, как все изменилось с того дня, когда Вобла вывесила на доске список с распределением ролей. И хоть он пока не признавался себе в этом — он ужасно привык к Игорю. Кириллу самому до невозможности захотелось посмотреть — что да как в зале, и он, забывшись, положил подбородок на плечо Игоря… и почти сразу почувствовал, как тот окаменел. — Зачем ты это делаешь? — спросил он тихо, не убирая голову, а, напротив, еще больше прижимаясь к власовской широкой спине грудью. — Что? — сделал вид, что не понял, Власов, хотя Кирилл готов был поклясться, что тот его прекрасно слышал. — Помогаешь мне, — настаивал на своем Кирилл. — Я не тебе помогаю, а себе, — бодро соврал Игорь, но Кирилл не повелся. — Неправда, тебе было все равно, — возразил он. В зале стали раздаваться первые робкие хлопки. — Ты сам говорил, что к театру ни ногой. Тепло Власова грело Кирилла. Внезапно Игорь взял руки Кирилла и, прежде чем тот смог что-то предпринять, обвил ими свой торс. — Ты знаешь причину, — произнес он глухо. — По местам-по местам! — скомандовала принаряженная Вобла, и Власов напялил голову лошади, скрывая от Кирилла покрасневшее лицо. «Знаю», — понял Кирилл. …Роман Чурсин готов был провалиться сквозь землю, если бы знал как. А главное почему? Он собрался с силами и снова открыл было рот. — …Я рыцарь Ламанчский, а зовут меня Дон Кихот… Новый взрыв хохота заглушил его последние слова. Чурсин постарался незаметно скосить глаза в область ширинки, но костюм представлял собой сплошные латы, а проверять гульфик было как минимум глупо. Он нервно обернулся назад. За его правым плечом стоял полноватый крепыш Саша Зинченко, исполняющий роль Санчо Пансы, но тот тоже едва сдерживался от смеха. Чуть дальше стояли Власов с Долгополовым в костюме лошади. Вроде все нормально. Чурсин перевел дух и попробовал снова. — …и мой образ действий заключается в том, что я странствую по свету, — неуверенно продолжил он, краем глаза ловя перекошенное лицо Воблы за кулисами. Он умоляюще-вопросительно взглянул на руководительницу театрального кружка, но она только махнула рукой, когда зал потряс новый раскат хохота. — …выпрямляя кривду и заступаясь за обиженных… — упавшим голосом закончил Чурсин и снова беспомощно обернулся назад, пытаясь определить источник веселья публики. И тут, как в страшном сне, он увидел, что лошадь скосила глаза к переносице. Мимика ее была столь выразительна, а морда так полна скепсиса к словам славного идальго, что зал вновь потрясла волна хохота. …На поклонах Росинант делал реверансы и совершал круг почета. Кирилла и Игоря вызывали на бис и не отпускали со сцены, пока Вобла металась за кулисами, поджидая смутьянов для расправы. Но умная лошадка, приняв должную дозу восторгов зрителей, рванула к противоположному краю. Там, срывая с себя костюм и задыхаясь от смеха, Власов с Долгополовым бросились куда-то в темноту, ломая себе ноги о старый забытый за сценой хлам. — Это успех!!! — выл Власов, и за его спиной неслись несмолкающие овации. Никогда еще школьная пьеса не имела такого бурного успеха. — Вобла нас убьет, — задыхаясь, стонал Кирилл, пытаясь одной рукой смахнуть слезы смеха. — Простит! — уверенно пообещал Игорь, наконец останавливаясь. — Такой триумф! Кирилл налетел на него с размаху, тормозя о плотное власовское тело. Они затихли, прислушиваясь, нет ли погони. Вокруг было темно и тихо. Откуда-то издалека, как раскаты грома, доносились несмолкающие аплодисменты. Стук сердца постепенно успокаивался, и тут Кирилл почувствовал, что что-то не так. Власов… Он стоял совсем рядом в темноте и смотрел так, что расправа Воблы показалась цветочками. Это было весело и страшно. Кирилл некстати вспомнил, что лучший способ побороть страх — это встретиться с ним лицом к лицу. Поэтому он поцеловал Власова первый. Сам…

***

Кирилл сидел в кафе на берегу моря и угрюмо вертел в руках дизайнерскую чашку, размышляя, на кой ляд нужно делать посуду, которой невозможно пользоваться. Даже палец не просунешь в ручку, вот ведь. В действительности дело, разумеется, было не в чашке вовсе, а в настроении в целом. Вроде все хорошо, а вроде как нажраться в хлам с тоски тянет. Казалось бы: он на гребне волны, на пике успеха и как-то там еще. Приехать в Канны, быть тут обласканным публикой, да и сидеть во французском кафе на берегу моря и вдыхать морской бриз вместо московских выхлопных газов, чем не кайф? А тем — что опять один. Власов после Сан-Франциско прилетит домой дня на три максимум, да и то будет пропадать в офисе. А вечером у Кирилла спектакли. Дай боже часа четыре вместе проведут. Ни телик посмотреть спокойно, ни просто поваляться. Да, секс сносит крышу. Но хочется же всякой бытовухи: за руки подержаться, проснуться вместе в воскресенье и никуда не пойти, мотаться вдвоем на рыбалку и что там еще нормальные люди делают вдвоем? Он хандрил, а Игоря рядом не было. А ведь он привык полагаться на него всегда и во всем, потому что в Игоре жила какая-то простая спокойная философия, бытовое объяснение всему и решение всех проблем. А Кирилл только и делал всю жизнь, что загонялся из-за пустяков и сомневался во всем. Даже в Щуку Долгополов бы документы не стал подавать, если бы не Власов. И отказался бы навсегда от мысли стать актером еще тогда, когда Вобла листок с ролями вывесила. Вот и сейчас он занимается тем, что накручивает себя еще больше, а ведь по большему счету — у него есть любимая профессия, признание зрителей, а главное — близкий, любимый человек, который его во всем поддерживает. Столько времени прошло со школы, а они до сих пор вместе, несмотря ни на что. При этой мысли Кирилл улыбнулся и вскинул голову. — Ну что? Потряс французскую публику душераздирающим рассказом о школьной постановке? — услышал он над ухом. Власов собственной персоной уже усаживался напротив, сцепляя пальцы в замок на столешнице и деловито оглядываясь. — У тебя рейс отменили? — спросил Кирилл ровно, стараясь не обнадеживаться особо. Его ладонь привычно нашла ладонь Власова и, плевать! — Европа все-таки, легла сверху. — Нет, — помолчав, ответил Власов, инспектируя лицо Кирилла. — Знаешь, я подумал, что всех денег не заработаешь, а вот шанс провести пару вечеров на Лазурном берегу в компании невероятно привлекательного мужчины мне неизвестно когда еще представится. — И кто этот замечательный невероятно привлекательный мужчина? — пряча улыбку, ехидно поинтересовался Долгополов, чувствуя, как разжимает тиски тревога и тоска. Власов выгнул бровь и выразительно уставился на него. — Жопа он! — с чувством ответил. — Настоящая жопа! Улыбка тронула губы Кирилла, как ни старался он сохранять серьезный вид. — Жопа лошади, — с улыбкой уточнил Власов и накрыл руку Кирилла своей рукой.
По желанию автора, комментировать могут только зарегистрированные пользователи.