Восточные сказки

— Во имя Девяти Аэр, Гавр, прекрати скулить! Названный Гавром, коренастый полуорк с характерно выступающей нижней челюстью и уродливым шрамом поперек носа, обругал сопартийца по матушке и продолжил что-то ворчать, пытаясь одновременно не останавливаться и вытереть босую стопу о траву. Гавр не признавал сапог, топтал мохнатыми ногами, из-за которых ходили слухи по всей гильдии, что прамать его согрешила с полуросликом, все, что на пути попадалось, а затем выл от того, как слиплась шерсть на пальцах. Минуту назад полуорк со смачным хлюпом раздавил пятой ядовитого слизня, что прикорнул под небольшим кустом. Маленькие шипы этого несчастного комочка не могли пробить толстую кожу Гавра, так что о яде беспокоиться нужды не было. Чего нельзя было сказать о вспыльчивом нраве. Генри, сын Андерса из славного рода Бьёрнов, боевой маг предпоследнего уровня, а также ведущий крайне нескладной, несбалансированной партии от гильдии Полиционеров долины Дейтра, лишь крепче сжал пальцы на рунической рукояти меча. С тех пор, как наместником королевской семьи в долине стала жрица Амаделия, преклонных лет эльфийка с берегов восточного моря, обладающая холодным нравом и темной, как шоколад, кожей, в гильдиях начались беспорядки. Амаделия велела при составе партий делать так, чтоб все согильдийцы работали примерно равное время, а не засиживались в запасе. Потому настоятель Джеффри, давний друг Генри и мастер гильдии Полиционеров, отправил Гавра на задание. В Едином Свитке полуорк значился вором третьего уровня, однако, нужными для вора качествами не обладал. По-орочьи нескладный и неповоротливый, Гавр мог бы стать отличным варваром: уж там его грубая сила пришлась бы к месту. Ловкость и незаметность же присущи ему не были, а без этих качеств какой может быть вор. Даже удача — и та не спешила поворачиваться к Гавру лицом. Шрам на носу полуорк получил, когда в его руке взорвался флакон с эликсиром, из которого вор собирался отпить. Как иронично, что это был эликсир удачи. Кроме полуорка, тропу перед Генри топтали еще трое. Бенни-следопыт, древний и округлый, как сам мир, в настолько же древней и потрепанной легковесной кольчуге под не менее изношенным плащом из тонкой кожи, второй человек в партии. Лязгающий латами юный дворф из класса паладинов, отважный Христианий, пока не опытный, но очень старательный и отважный. И танцовщик Конни, по традициям своего класса всегда едва одетый, манящий к себе взгляд боевого мага антровиал. Странные существа были эти антровиалы, в давние времена созданные для услужения себе гордыми эльфами. Народы десятилетиями спорили, как именно появились на свет эти обманчиво похожие на людей творения, под тонкой кожей которых не обнаружилось бы ничего, кроме сгустившейся концентрированной магической энергии. Конни не был исключением в странности. Он прибыл в долину Дейтра вместе со своими братьями, с коими делил одно лицо, вслед за их наставницей, самой жрицей Амаделией. Ни у кого из братьев не было имен, называли они себя просто "восьмой, шестой и девятый", пока имена им не дали в гильдиях. Ходили слухи, что они бастарды самого волшебника Эли из Черной Башни. Надменные эльфы считали людей и их черты чем-то низменным, а посему в стародавние времена, когда лишь создавали антровиалов, чтоб подчеркнуть их низменный рабский статус, оставили им чувство голода и пластичность тела становиться больше и меньше. Смотря на Конни, боевой маг истово благодарил эльфийскую надменность за такой подарок для уставших от видов болота глаз. Белый шелк блестяще колыхался над плоской грудью, не скрывая ни мягких веснушчатых, обласканных солнцем плеч, ни нежной и легкой округлости усыпанного родинками живота. Сидящая низко на бедрах юбка так и дразнила воображение своими разрезами спереди, от которых центральная деталь все время съезжала то в одну сторону, то в другую. Наивные могли подолгу всматриваться, поняв, что под юбкой антровиал не носит ничего, и надеяться, что ткань соскользнет еще немного вбок. Но Генри знал, что за шелком ничего нет. Ни мужского естества, ни женских складок — нет и не будет, пока Конни сам того не пожелает. А желал он только для Генри. Волшебством своих жестов танцовщик мог смущать умы людей, впутывая туда иные мысли. Конни брали в партию, чтобы он вел переговоры. Но в этот раз переговоры нужны не будут. Не иначе как старый проныра Джеффри послал его, чтоб Генри не обезумел от баек Бенни, надобности следить за молодым Христианием и смрадного характера Гавра. Маг был благодарен другу. Разум и сердце могли быть спокойны и не тревожиться. С той поры, как Конни впервые танцевал для одного лишь Генри, окруженный фруктовым дымом восточной курительной трубы, которую стискивал в руках маг, и пряным запахом масел, от коих сверкала в полутьме кожа, сердце не знало и секунды покоя в разлуке с антровиалом. Крепкие, полные ярких видений сны приходили к Генри, только если к груди было прижато вечно прекрасное и юное тело, а мозолистая, заточенная под меч рука покоилась на мягком животе. — Солнце садится, разбиваем лагерь, — скомандовал Бенни, и тут Генри ему перечить не стал. Следопыт в таких делах более сведущ, — Гавр, давай, побудь полезным, вытопчи нам траву под лежачее место. — Я весь день тащу всю вашу поклажу, как вьючный мул. Сам вытаптывай, — полуорк сбросил с плеч многочисленные мешки и скрестил руки на груди. — Потому что орки самые выносливые. Ну же, птичка, поработай своими пушистыми лапками, — Христианий, как малой мальчишка, свистнул соловьем, раздражая Гавра еще сильнее. Генри оглянулся и заприметил удаляющееся белое пятно среди деревьев. Вот ведь чертов... Конни ждал неподалеку, склонив голову набок. Легкий ветер шевелил темные кудри и вплетенные в них нити голубых защитных кристаллов. Стоило боевому магу подойти ближе, как танцовщик, всколыхнув крутыми бедрами, зашагал спиной вперед, маня за собой змеиными перегибами рук, увлекая сладким колыханием нежной плоти. Генри, околдованный, покорно пошел следом, ведомый волшебством, как моряк — голосом сирены. Своими колдовскими танцами Конни мог очаровывать противников, заставляя их бросить оружие. У боевого мага не было желания противиться. Антровиал увлекал его от лагеря, хитро щуря карие глаза. В стремительно сгущающихся сумерках особенно ярко сияли голубые шрамы на теле Конни, где сквозь истончившуюся кожу проглядывала истинная сущность. Один на правом виске, второй на левом плече. — Подойди ко мне, — голос волшебного существа, сладкий, как цветочный мед, казалось, вибрировал во всех костях и звучал прямо в голове. Генри сделал последний шаг навстречу, и мир перевернулся, а спина ощутила сквозь холщовую рубаху прохладную кору дерева. Конни, коварно улыбаясь, опустился на колени возле без боя поверженного мага, волнами, как гремучая змея, извиваясь всем телом. Безликая плоскость под его юбкой, бренчащей амулетами на красных нитях, будто бы дрожала, пробуждая желание. — Скажи мне, чего ты желаешь, мой храбрый медведь? — Люби меня, — Генри подался вперед, накрывая губами родинку на белой, без лучей восточного солнца потерявшей золотистые оттенки, коже живота. При всем желании Генри не смог бы сделать эту мягкую округлость еще больше и нежнее, поселив внутри свою плоть и кровь, но мог бесконечно любить то, что уже в руках. Сердце словно расплавилось в груди и жидким металлом потекло вниз. Конни запустил ловкие холеные пальцы в припудренные дорожной пылью седые волосы, немного оттягивая, заставляя смотреть в глаза. — Моя любовь уже принадлежит лишь тебе, — и из груди резко вышел весь воздух. Генри из славного рода Бьёрнов не представлял, за какие добрые дела Девять Аэр послали в его руки это хитрое и нескончаемо прекрасное существо, без которого жизнь старого боевого мага теряла краски и солнечный свет. Крепкие ладони вцепились в податливые бока, держа так, чтоб было удобнее целовать россыпь родинок. — Мой... Только мой... Прекрасен, как весенний рассвет. — Мои братья бы с тобой не согласились, — антровиал ущипнул свое сочное бедро, оставляя на коже красную отметину. — Они говорят, что во мне стало слишком много человеческого. Что я оскверняю свое тело грубой материей. — Глупцы, — прорычал Генри. Шестой, подлец Каин, и Девятый, голубоглазый Рикерт, сухие как ветки, не упускали ни единого случая уколоть старшего брата, нескрываемо завидуя его успехам в гильдии и более теплому отношению к нему Амаделии. Как только смелости хватило... Генри готов был испепелить самым жарким фаерболом любого, кто посмеет оскорбить его любовь. Разумом скорбных и без того на свете немерено, а не увидеть красоту Конни мог бы только непроходимый идиот. Это коварное создание, чистое волшебство, имеющее вид человека, накрепко обворожило сына Андерса. До безумия, до боли в груди. Генри без раздумий отбросил бы все, что имеет, свернул бы гору и поджог Хельхейм, лишь бы вновь прижать к себе мягкое тело, ласкать пальцами трепещущую бархатную плоть и вдыхать терпкий аромат кожи вперемешку со сладко-пряными маслами с восточных берегов, которыми Амаделия строго, но с материнской заботой чертила на старшем своем подопечном оберегающие знаки, прежде чем отпускать из дома. Помешательство, от которого Генри казалось, что он захлебывается, но если пойти ко дну — плата за касания пухлых розовых губ, он утонет с улыбкой на лице, вкушая поцелуй Конни со вкусом вина и фиговых плодов. Генри не было страшно, ведь любящие руки все еще в его волосах, они не дадут пропасть насовсем. А когда он утонет и вновь всплывет, жадно хватая ртом лесной воздух, не ощущая более усталости, лишь сладкую и томную боль в плечах и бедрах, они вернутся к своей партии. Если Гавр пожрет все запасы, пока ведущего нет рядом, придется туговато. Генри знал, что все они спокойно протянут с помощью охоты, это не вызывало тревоги. Лишь эгоистичное желание сохранить тело Конни таким, какое оно есть в своей восхитительной податливости и мягкости, не потеряв и доли этих прекрасных форм, кои Генри готов был держать в своих руках днями напролет, как горсти чистейших алмазов.