Беги, если хочешь жить

*

Уилл проспал двенадцать часов. Все это время миссис Байерс провела у его постели, ни разу не сомкнув глаз. Майка же старательно выпроваживали домой, мол, нечего здесь сидеть, толку с тебя все равно ноль. Он бы и хотел уехать, чувствовал себя лишним, да только стоило дойти до двери, как ноги немели и переставали слушаться. Ему казалось, что сделай он хоть шаг за пределами этого коридора — и все будет кончено. Уилл останется воспоминанием в его голове, все самое страшное на самом деле произойдет. Так что каждый час, ловя взгляд Миссис Байерс, он с готовностью выходил из палаты, а потом замирал на входе, как вкопанный, и шел назад на свинцовых ногах. Время от времени ему казалось, что она его ненавидит. Но Джойс настолько ушла в себя, что не замечала ни ход стрелок на часах, ни уж тем более его самого. Он просто выдавал свое самоощущение за действительность. На самом деле его никто не призерал и не ненавидел. Может только  Уилл Байерс. Майк мог сколько угодно твердить себе: «Я же не виноват! Какое я имею отношение к этому всему?». Но каждый раз, спотыкаясь о свои мысли, он падал лицом в грязь.  Каждая попытка оправдаться заканчивалась чувством вины, и оно разъедало его с такой болью, будто в лицо ему плеснули кислоту. Все это подпитывалось убитым видом Джойс. При взгляде на нее Майк чувствовал, что его бьют под дых. Пока Уилл спал, они не могли встретиться лицом к лицу, и это облегчало боль, но вот отчаявшийся вид его матери эту боль приумножал в разы. В итоге становилось только хуже. Он хотел сказать ей что-нибудь. Что-нибудь извиняющееся, что-нибудь важное. Хотел подбодрить, но не мог. Во рту пересохло, слова не лезли. Он слишком многое испортил, чтобы быть для нее поддержкой. Он подлец, но не социопат. Он мог все испоганить однажды, но не делать беззаботный вид после. Не с ней. — Может вам кофе сделать? — сорвавшийся вопрос прозвучал едва слышно. Этот хриплый голос его? Он откашлялся: — Миссис Байерс... — Лучше едь домой, Майк. Хопп обо всем позаботится... Хопп-то может и позаботится. Может все и будет в порядке. Но это уже ничего не изменит. В следующий раз будешь думать головой, Майк. Если этот следующий раз наступит. У него чесались кулаки. Он смотрел на свои руки... Всего раз он видел их такими: разбитыми до костяшек. Тогда это не было достойным поступком, а он не был достойным человеком. Но сейчас ему от всего сердца хотелось набить рожу каждому из этих подонков, свезти их лица в кисель. Его руки помнили это чувство, страшно не было. Наоборот, теперь он точно знал, что справится. Когда впервые знакомишься с чувством врезающихся в кулак костей — забыть его уже невозможно. И бить человека уже не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Джейн позвала его, и он чуть не сорвал злость на ней. Мысли были настолько реальными, что на минуту он перестал ощущать где находится. Она протянула ему кофе, и только ощутив его запах Майк понял, насколько голоден был все это время. — Может отдохнёшь? Он осторожно отвёл её руку в сторону. Лицо Джейн было почти таким же уставшим, как и лицо миссис Байерс, как и его собственное, и глубоко внутри Майк ощутил такую нежность к ней, которую не испытывал уже давно. — Я останусь, а ты поезжай. Приедешь утром, без толку здесь всю ночь торчать. С миссис Байерс они остались один на один. Это было... чем-то вроде исповеди, так он думал. Это было ею глубоко в его сердце. Может Джойс Байерс об этом и не думала, но Майк чувствовал, как тишина, повисшая между ними, заставляет его заглянуть глубоко в себя. Тело человека между ними было точкой преткновения их миров: её мира матери, и его... Во что за эти полгода он умудрился превратить свой мир?! — Майк, тебе не обязательно здесь быть. Поедь поспи. Голос Джойс звучал спокойно, её взгляд видел его насквозь, но... Майк смотрел на Уилла, такого бледного, всё лицо в царапинах и синяках... Будто под кожей у него спала смерть. Будто в самый последний момент он выскочил из горящего здания и чудом остался жив. — Я не могу, — сказал он. — Вы ведь не можете? Сравнивать её трагедию и свою было, конечно, самонадеянно. Ставить себя в один ряд с женщиной, сына которой чуть не убили, когда сам ты вел себя как последний ублюдок... Но Джойс Байерс ничего не сказала. Майк подумал, что сейчас она уже слишком устала, чтобы гнать его в шею. Он и представить не мог, что она ему верила. Потому что сам он уже не решался себе поверить. Мысли мучали его, стрелки на часах почти не двигались. Он впился руками в подлокотники и провалился в беспокойный сон. Он спал, но ему казалось, что он не спит. Фрагменты сна соединялись с реальностью, со стрелками на часах и кусками больничной палаты. Время от времени он говорил себе: проснись, но потом снова проваливался и снова просыпался, думая об Уилле. В процессе этой борьбы Джойс укрыла его покрывалом. На утро всё его тело болело от сна в неудобном положении. Он не винил себя за слабость, его бы разбудил любой шорох. И он был рядом. Как должен был быть десятки раз до этого. Джойс все так же сидела, почти не переменив позы. Ее взгляд уже не казался таким стеклянным, скорее воспалённым и уставшим. Сколько раз она сталкивалась с этим? Какого это, из раза в раз терять своего ребенка? — Принести вам чего-нибудь, миссис Байерс? Она дернулась, улыбнулась ему: — Спасибо, Майк. Хоппер привезет завтрак, не волнуйся. Майк не волновался. Во всяком случае не из-за завтрака. Но ему нужно было пройтись, размять ноющее от сна тело, снять с себя прилипшее чувство вины и ужаса. За пределами палаты жизнь текла своим чередом. В коридоре толпились люди, перед автоматом с водой стоял прыщавый парень в пижамных штанах, за стойкой регистрации медсестры громко ругались. Типичная рутина. Но Майк чувствовал себя скованным, связанным по рукам и ногам. Дорога до ближайшего кафетерия заняла у него минут пятнадцать, а когда он вернулся, Уилл уже не спал. Этого момента он ждал. Этого же боялся больше всего. Ему так много хотелось сказать, но вместе с этим говорить было нечего. И не факт, что Уилл согласился бы слушать. Майк прокашлялся. Уилл поднял на него взгляд, и в этот момент в его лице отразилось столько растерянности, узнавания и разочарования одновременно… Радость от вида Майка на секунду проскользнула в его глазах, но уже в следующий момент он вспомнил. Всего секунду он видел в нём ещё того Майка Уилера из своего детства, а потом... — Я думал, что ты мне приснился, — сказал он честно. Майк понял, что его ударили под дых. Голос Уилла был страшно осипшим, Джойс сказала ему: «Молчи». Майк потоптался на месте, сел.        — Вы не могли бы оставить нас на пару минут. Миссис Байерс. Он не имел права требовать. Не имел права просить. В этой комнате от отныне был никем. Пустым местом. Но эти пару минут были ему необходимы. Джойс согласилась на удивление просто: — Хорошо. И оставила их вдвоем. Странно быть один на один рядом с тем, кого ты предал. Ещё более странно от того, что это человек, которого ты когда-то любил больше всех. Вина перед ним делает тебя беззащитным. Он может сказать что угодно, вынуть тебе сердце голыми руками, дать по роже — и будет прав. Что сказать? Как все исправить, когда все твои слова для него ничего не значат? Также, как его слова не значили для тебя.        — Я… Я был здесь всю ночь. Прости, — он подавил нервный смех. — Звучит, как геройство. Но... Я даже не знаю, что сказать. — Джейн здесь? Её имя прозвучало как пощёчина. — С Хоппером. — Ясно. Разговор не шел. Уилл едва выговаривал слова в то время, как Майк задыхался от слов, которые становились у него поперек горла. — Слушай, я...— он опустился на край постели: — Прости меня. Я думал, что с ума сойду, пока сидел там и не знал, что с тобой. Когда Нэнси позвонила, у меня, знаешь, как это говорят? Земля ушла из-под ног. Я так рад, что с тобой все в порядке. И я чувствую себя последней сволочью... Даже не могу обнять тебя. Его последние слова утонули в молчании. Уилл не смотрел на него – он разглядывал след от веревки на своих руках. Майку же нужно было выразить так много, но он не знал с какой стороны подойти. Уилл прервал молчание первым: — Надо же, не случись всего этого, тебя бы здесь не было... Ещё и без Джейн. Правда не верится. Вот оно. То самое. — Мне жаль... — А я тебе не верю. — Мне правда, правда жаль. Майк почувствовал, что его начинают душить слезы. Ну уж нет, это не он должен здесь плакать. — Ты прав, — сказал он. — Я слишком сильно напортачил. Я даже не имею права обнять тебя, но... Если бы я мог отмотать время назад — я бы все исправил. Если бы у меня был ещё один шанс. Он был к Уиллу так близко, но ещё никогда так далеко. Стоило ему подтянуться, и он бы прикоснулся к нему рукой. Но между ними будто натянули невидимую пленку. Глаза Уилла потухли, он помнил все, видел, будто кошмар продолжался: лес, тишина, копошение червей, руки Троя на его горле, кровь капает на пол, а на нем следы того, что ещё недавно плескалось на дне его желудка. В вывернутых запястьях чувствительности нет, боль приходит потом, но когда приходит — она адская. По сравнению с этим близость Майка просто предел мечтаний. Ещё недавно он бы отдал многое просто за то, чтобы прикоснуться к нему. Но не сейчас. — Я думаю тебе лучше уйти, Майк. Ты просидел здесь всю ночь. И позови назад маму, я не хочу быть один. Хлесткая пощёчина. Майк встал. Слезы исчезли, глаза тупо уставились в одну точку. Он не мог смириться с тем, что услышал. Но отрицать тоже не мог. Его загнали в угол. Он вышел, беззвучно прикрыв за собой дверь. Уилл почувствовал, что ему нечем дышать от слез. Господи. Ещё несколько дней назад ему казалось, что он всё готов отдать за объятие Мака. Но сейчас… Нет, сейчас он знал: когда обнимаешь тех, кто не любит тебя в ответ — это слишком жестоко по отношению к себе. От этого нужно избавляться, нужно отсекать. Даже если это разбивает тебе сердце.

*

Он вернулся домой, не зная куда себя деть и куда деть эти позорные слезы. Мама встретила его крепкими объятиями, и он утонул в них, обещая, что позже сделает вид будто этой ситуации не было. Его семья сидела на кухне, Холли собирала какой-то пазл, место Нэнси пустовало. Майк чувствовал, что от абсурдности ситуации его сейчас стошнит. Он бегом преодолел лестницу и навис над унитазом. Желудок сводило от спазмов, но изо рта капала только слюна, потому что единственное, что он съел за последние двенадцать часов — круассан из кафетерия. Потребовалось много времени, чтобы окончательно прийти в себя. В его комнате все было по-прежнему. Тетради Джейн лежали на его столе, в его шкафу осталась её кофточка, а на покрывале смятый след там, где она сидела. Сколько раз, целуя Джейн, он представлял на ее месте кого-то другого? Сколько раз он пытался оправдать свою недостаточно сильную любовь к ней тем, что им просто нужно больше времени? Больше разговаривать, больше слушать, быть более чутким друг к другу? Сколько раз он пытался сбежать от этого чувства несчастья, чувства брошености, неправильности происходящего? Майк клацнул выключателем и спустился в подвал. Он не выкинул ящики. Хотя мама и просила разобрать всю эту макулатуру, он не смог себя заставить. Майк сложил их на самое дно, чтобы они не причиняли боли. Рисунки Уилла Байерса для него. Он уселся на пол и вытащил коробку, нежно провел пальцем по краю листа. Бумага пожелтела от времени, хотя и лежала в самом темном месте в доме. «Майку от Уилла», «Майку», вот он, Майк, в роли всадника, вот его войско, а вот он же, но уже в роли Паладина. В это было подарком на Рождество. Как много забывается, если ты просто не хочешь об этом помнить. Нет. В его памяти для Уилла всегда было отдельное место, но в восемь, десять лет он не особо задумывался о природе своих чувств: все люди просто делились для него на красивых и некрасивых, и красивых людей было больше. От близости с красивыми людьми он чувствовал себя хорошо, он чувствовал себя важным, но в определенный момент, слишком рано... Он впервые задумался о том, что его лучший друг тоже был красивым. Тогда Майк не предал этому значения, ведь в этом возрасте между мальчиками и девочками не так много различий. Он перебрался с рисунками на диван. От лампы шёл теплый, персиковый свет, от него хотелось спать, и наконец Майк ощутил, что совсем не выспался за эту беспокойную ночь. Но вместе с чувством усталости в нем усилилось и чувство беспокойства, все переживания и страхи, и то, от чего он старался спрятаться — всё вдруг стало более реальным, настоящим и теперь уставилось на него из темного угла. Майк нервно повел плечами. Дальняя часть подвала была плохо освещена, и кто знал, какие ещё тайны могли подкрадываться к нему со спины. Зато это отлично побуждало память и совесть шевелиться. Память и совесть всегда подельники, любовники и ещё бог невесть кто, ведь память так отлично прячет то, чего совесть видеть не хочет. У Майка заклокотало в области сердца, да так, будто через него проволоку пропустили и теперь шевелили ей туда-обратно, туда-обратно, туда-обратно. Он смотрел на рисунки Уилла, и это было как признание. Сейчас, когда ему было шестнадцать, он понимал гораздо больше, чем раньше: Джойс Байерс вешала рисунки своего сына в супермаркете и рассказывала всем, что это он нарисовал. Но чем был этот поступок на самом деле? Джойс Байерс вкладывала с утра до вечера, в выходные и праздники, тянула на себе двух детей и единственное дорогое, что у нее было — это ее сыновья. Она отчётливо хотела для Уилла другой судьбы. Она хотела, чтобы все знали, что этот мальчик особенный, он не просто болезненный сын матери-одиночки, он может что-то, чего не могут другие. Уилл был особенным для них всех: самым щуплым в классе, самым странным, самым необычным и «улетевшим», и, при всем этом, самым удивительным. Находясь рядом с ним, Майк испытывал почти назойливую потребность защищать. Он аккуратно провел пальцами по истрепавшемуся краю бумаги. В этом был весь Уилл, вся его суть: он походил на бумажную лодочку, которую то и дело сносит в водосток. Задачей Майка было словить её до этого. Он мог вспомнить множество моментов, начиная с того дня, когда они играли на досках, когда миссис Байерс зашивала ему рубашку, а Майк болтал голыми пятками в воздухе и мельком поглядывал на спину Уилла, голую и всю в родинках. Он с лёгкостью мог вспомнить, как они читали Толкина, спрятавшись у Уилла под одеялом: ночь была грозовая, шел сильный дождь. У них ставни в окнах дрожали, голос Уилла звучал убаюкивающе, а фонарик, который они зажгли, освещал его лицо, выделял скулы, и губы всё складывали буквы в слова, а из слов возникали образы, явные и четкие, проскальзывающее к ним под одеяло как дым или тени. Но рядом с Уиллом было спокойно. За ним хотелось гнаться. В буквальном смысле: на велосипедах, видеть впереди его согнутую спину, шевеление волос на его затылке и чувствовать сопротивление ветра. В такие моменты он как никогда отчётливо ощущал жизнь и время, Уилл был его связующим звеном между жизнью и смертью. Когда они играли в «Подземелья и Драконов» Уилл был самым увлечённым из них. Это очень ясное чувство, более ясное в двенадцать лет, чем в десять, когда ты смотришь на своих друзей и невольно думаешь, что ни Дастин, ни Лукас лицом не вышли так, как Уилл Байерс. Майк говорил себе: это нормально подмечать в толпе красивых людей, ты же подмечаешь симпатичных девчонок, а, Майк? А потом, он, скрепя сердце, украдкой выхватывал улыбку Уилла, родинку на его щеке и выражение глаз — возле зрачка всегда плавала маленькая, едва заметная точка — и что самое главное, эти глаза очень часто были обращены к нему, к Майку. Слишком много всего. Майк старательно смывал это с себя, как грязь: лицо Уилла запрокинутое вверх, его взметнувшаяся челка, его нервно бегающие по столу пальцы, противная зелена-голубая клетка на его рубашке, когда Майк хватает его за рукав, и они дружно уносят ноги от хулиганов. Его смех и улыбка, сиреневый мелок в его руке, мягкий полумрак в его волосах, и ещё так много, так много после… Да, всё началось не тогда. Всё началось раньше. Возможно, он не стал таким человеком. Скорее, он был им всегда. Майк судорожно вздыхает и трёт уставшие глаза. В его словах больше нет уверенности, но он повторяет себе в который раз: Майк Уилер не педик. Вечером в больнице стало тоскливей. Стоило Майку войти, как от волнения его бросило в жар. В приёмном покое перегорела лампа, и теперь и здесь царила полутьма. Это всего лишь ещё раз напомнило Майку, что госпиталь - временный дом больных людей. Не только Уилла, но и всех, в чьей жизни случилось что-то плохое. И эта полутьма будто говорила: «Тише, не буди несчастье». Конечно, это чувства не внушали ему уверенности. Но не было в мире такой вещи, которая могла бы заставить его почувствовать себя уверенней в этой ситуации. Когда рука Майка прикоснулась у ручке палаты, он уже с трудом мог унять дрожь. Джойс Байерс внутри не было, но на него с удивлением уставились глаза Джонатана. Уилл тоже не спал, его лицо было заплаканным. Майк успел заметить, что до того как он вошел, Джонатан крепко держал Уилла за руку, и от этого ему стало неловко. Он нарушил интимный момент. Он был здесь лишним. — Привет, — от страха его голос прозвучал сипло. — Джонатан, ты не...? Джонатан пробежал между ними взглядом.        — Конечно, — он встал со стула. — Позовешь, хорошо? — И кинул ободряющий взгляд на Уилла. Они остались вдвоем. В этот раз по-настоящему вдвоем. Майк впервые чувствовал себя так неуютно перед ним: избегать Уилла, когда ты пытаешься обмануть себя — это одно, но когда ты полон решимости говорить правду — это гораздо интимнее, страшнее и это... Разоблачает. Впервые Майк почувствовал себя через чур высоким. Он занимал слишком много пространства в этой комнате. Казалось, даже потолок стал ниже. Уилл смотрел на него, всё такой же искренний и задетый его самолюбием, и Майк чувствовал себя голым под этим взглядом. — Привет ещё раз, — начал он несмело. — Можно? Майк указал на то место, где только что сидел Джонатан. Уилл выдержал паузу кивнул настолько, насколько позволял воротник на его шее. Что ж, это было уже что-то. Лучше, чем если бы его прогнали прямо с порога. — Я без Джейн. Уилл подавил нервный смешок, но Майк его почувствовал. Он не знал с чего начать, слова путались, они были нужны, но вместе с тем совершенно бессильны. — Я уже наляпал тут сегодня... Это всё было правдой. Я подонок, я знаю, и я знаю, каким брошенным ты чувствовал себя всё это время. Но... — и тут он начал тараторить, как всегда, когда волновался: — Мне очень жаль. Так жаль, я... Правда, хочу всё исправить. Ну, знаешь, снова быть друзьями. Чтобы у нас были дни без девчонок, даже дни без Лукаса и Дастина, просто наши с тобой дни. Я ненавижу себя за то, какой я ублюдок и трус. Я ненавижу Троя и его ублюдочных приятелей... И я думаю, что не переживу, если что-то с тобой случиться. — Разгорячившись Майк уже не контролировал свои руки, кажется даже его мимика стала через чур выразительной. Он нервно стянул рюкзак: — Смотри. Я не выкинул их, честно. Я знаю, что собирался и уже почти сделал это, но не смог. У меня были причины. Но я никогда на мог выкинуть нашу дружбу как что-то ненужное. Он вывалил пачку рисунков прямо Уиллу под нос. Это было бессовестно: сначала игнорировать и поступать с ним по-свински, а потом приходить и... «На вот, смотри». — Ты же знаешь, я не могу обижаться на тебя, Майк, — Уилл звучал все так же хрипло. Было видно, сколько усилий он прикладывает, чтобы слова звучали внятно. — Воспользуешься этим снова? Ты поступаешь со мной, как с собакой, бросаешь... А потом приходишь, когда тебе снова становится грустно. — Чёрт, это не... — Не так? Но я это так чувствую. Я чувствую себя преданным. Ты заставил меня чувствовать себя преданным. И это никуда не денешь. — Прости. Прости, всё гораздо сложнее, чем кажется... — Знаешь, Майк, мне было так страшно. Я думал, что умру. Я в это поверил, и это было кошмарнее, чем на Изнанке. Демогоргон хотел меня сожрать, а Трой просто хотел поизмываться надо мной. Они вылили на меня столько дерьма, ты и пре… — Уилл судорожно вздохнул и схватился за горло. У него начался кашель, голос вообще почти пропал. От трясся, Майк нервно заозирался вокруг: ну вот, сейчас его выгонят за то, что он провоцирует истерики у других людей! Он схватил картонный стаканчик со стола, Уилл медленно выпил воду. Они подождали, пока он снова начнет говорить нормально. — Я чувствую себя паршиво. Мной пользовались как вещью, Майк, но если бы это были только чужие люди, так ещё и ты смотрел на меня такими же глазами... — Я не... — ...но знаешь, там всегда было темно и воняло, в том доме. Я лежал и думал, что они только что вскрыли эти деревянные стены лаком. Забавно, что даже находясь на гране смерти, ты продолжаешь обращать внимание на такие моменты. Я захлебывался собственной слюной, Майк, и думал: «Скорее бы конец». Даже на Изнанке не так страшно. Но я думал о тебе, и тогда я на тебя не злился. Я вспоминал Майка, который всегда любил меня, и сам любил тебя так, как раньше. До того, как поползли все эти слухи, и ты стал переборчиво выбирать себе друзей. Уилл зажмурился от боли. У него нещадно пекло в горле, ему не следовало столько говорить. Майк растерялся. Сколько же всего он натворил благодаря своей глупости и эгоизму! В палате царил полумрак, шторы были задернуты, Уилл лежал в этом полумраке, будто чистой удачей вырванный из рук смерти. В который раз. Он был нужен Майку настолько сильно, что от глубины этих чувств у него сводило зубы и долбило в висок. Головная боль начала разрывать его черепную коробку изнутри. Глаза заволокло.        — Прости. Я мудак. Если бы ты только знал почему все так, почему мы так отдалились, ты бы отпрянул от меня как от заразы. Было бы ещё хуже. Куда не глянь — я не вижу выхода. — Майк? — Но... Мы так долго были друзьями. Это чего-то да значит. Давай попробуем снова. Я прошу лишь ещё немного доверия. Пожалуйста? Уилл растерянно смотрел на него. Майк и обожал, и ненавидел этот взгляд одновременно: в нем было столько всего, что он едва ли мог прочесть хоть что-то. Уилл взял его руку в свою. Пальцы были слабыми, как и касание, на руке синяки. Сгибая пальцы, он понемногу морщился. Майк перевернул свою руку и положил ее сверху, погладил. На сердце стало спокойно. Это было самое правильное, что сделал за несколько последних месяцев. Он гладил костяшки Уилла, стараясь отгонять от себя все эти мерзкие, гадкие, неприличные мысли. — Да, — Уилл легонько мазнул его указательным пальцем в ответ, — давай попробуем ещё раз.

*

Дружки Троя вытянули его из багажника за шкирку. Он упал и приложился лицом о землю, на губах осталась трава, Трой загоготал. Уилл мог видеть только подошву их ботинок, запахло лесом, громче залаяли собаки. Колени не гнулись. Он слишком долго пролежал в согнутом положении, плечи жгло, руки посинели и безвольно болтались. Он попытался встать, оперевшись на занемевшее колено, но Трой пнул его в грудь: — Йо, Байерс, пора просыпаться! В груди жгло, его тошнило. Что-то мокрое коснулось его лица. — Знакомься, это Лейла! — чьи-то руки подтянули его вверх и заставили усесться. Колени обжигало, и Уилл чувствовал, что сейчас взвоет — обе ноги свело судорогами. — А это, — Трой нагнулся и любовно погладил по шерстке пса, — Это Полк. Он кабель. Полк и Лейла любимчики моего отца. Мой отец метит в меры, как тебе, Байерс? Лучше, чем быть сыном нищей мамаши, а? Твой папочка почему тебя бросил? Потому что ты педик! Чертов педрила, ха-ха! Трой засмеялся, но шутка была не смешной. Уилл видел, что дружки Троя ее не оценили. Фонарик все так же был ему в лицо, и понять, кто стоит перед ним было почти нереально. — Знакомься, зомби-бой, это Луис и Мэтт. Ты их не знаешь, и знать не надо. Волноваться тебе нужно сейчас о другом. Трой схватил его за волосы и Уилл увидел какой дикий, сумасшедший у него взгляд. В нём плясал азарт, а сам он — да, — он был для Троя всего лишь поводом развлечся. — Пора открыть сезон охоты, Байерс! Прости, мы тут немного переборщили, когда затаскивали тебя. Что ж, — он опустил ружье и засунул руку за пазуху. В его руке что-то клацнуло, и сердце Уилла пропустило удар. В руках Троя был складной походной ножик. — Не бойся, тише... Это пока нужно для другого. Помогите мне! Мэтт и Луис рванули его на себя. Трой зашел ему за спину и разрезал на запястьях веревки. Наконец-то! Уилл распрямил плечи — сделать это было дико больно, он посмотрел на свои запястья и ужаснулся их цвету. Руки безвольно повисли, это были не его руки, он не мог пошевелить ни одним пальцем. — Кажется, мы действительно перестарались. Вставай! Его дернули вверх. Он упёрся ногами в землю и пошатнулся. Опереться на багажник рукой не получилось — запястья не слушались — и проехался по нему локтем. Ноги продолжало покалывать, мышцы стянуло настолько, что он не мог полностью распрямить ноги. — Приходи в себя побыстрее, — продолжил Трой. — Видишь эту штуковину? Ружье моего отца. Он часто охотился с ним на зайцев. Лейла и Полк отличные гончие! Ты знал, что кабель и сука отлично работают вместе, когда загоняют добычу? Слушай! — Тут Трой приблизился к его лицу настолько, что Уилл мог почувствовать, как воняет у него изо рта: — Сейчас добыча — это ты. Не сможешь сбежать — я тебя пристрелю, а потом скажу, что мы с друзьями охотились на зайцев. А? Мой отец метит в мэры, чтоб ты знал, Байерс! Так что, — он отпихнул его от машины так, что Уилл снова чуть не упал: — Беги, если хочешь жить!