Беги, если хочешь жить

7

Он не мог проснуться, это не прекращалось. Сон до ужаса реальный, ощутимый настолько, что он чувствует запах грязи под ногами. Собаки воют со всех сторон, Уилл слышит их приближение, слышит шуршание листьев под их лапами: вот, уже скоро, оно почти здесь! Сердце стучит, как бешеное. Земля вязнет под ногами, он пытается бежать быстрее, но тело не слушается. Погоня всё ближе, собаки лают всё громче. Сейчас его догонят! Он спотыкается и проваливается сквозь землю. Земля как болото, его тянет все глубже, пока на поверхности не остаётся одна голова. Уилл тянет ее вверх, рот набит землёй и листьями. Он кричит: «Помогите!», но выходит какое-то жалкое «Фа-ма-ги-те!». Голова торчит из земли как обрубок, руки обволакивает холодом, Уилл тщетно тянет их наверх — без толку. Он застревает, ужас обволакивает его. Не пошевелиться, а в затылок несёт свистящим дыханием. Собака пускает слюни и обнюхивает его. — Попался, — рычит она, — Попался, Байерс! Её голос становится выше, визгливей, отчётливей. И вот уже собака вырастает в Троя: сначала у нее появляется его лицо, а потом руки и ноги. Трой стоит перед ним голый. — Нравится, Байерс? — спрашивает он. — Как тебе? Взгляд Уилла прикован к его гениталиям. Он не хочет смотреть, но смотрит. У Троя крошечный, собачий член, вокруг кучерявятся волосы. Это отвратительно. Его член стоит, он отвратительный и мокрый. — Хочешь пососать? — спрашивает Трой. — Ты же любишь сосать. Или... — он вдруг наклоняется и поднимает что-то с земли.— Или ты не хочешь сосать? Может мне снести твою торчащую башку, а, Байерс?! Трой приближается к нему, Уилл морщится. Он вертит головой так, что его шея разворачивается почти неестественно. Он кричит во всю глотку и чувствует, как вместо его рта у него разрастается какая-то темная дыра. Трой суёт в него свой член, но Уилл ничего не чувствует. В его рот засасывает все: Троя, лес, тявкающих собак. Он видит Майка — его лицо полно ужаса и отвращения, его затягивает в рот Уиллу, как и всё остальное. Уилл хочет кричать: «Остановите это! Остановите! Остановите!» — но голос не слушается. Он плачет. Его трясёт. Всё, что он любит, затягивает в его грязный рот. Это ужасно. И тут... Он просыпается. Он открывает глаза и понимает, что его лицо мокрое от слез. В комнате почти полностью темно, только-только начинает светать. Мама гладит его по щекам, ее руки не спутать не с чьими. Это возвращает Уилла к реальности. — Всё хорошо… — говорит она. — Это просто сон. Уилла колотит от холода. Должно пройти время, прежде чем он перейдет грань между сном и реальностью. Образы в голове всё ещё живы и спокойно могут заполнить сумеречное пространство вокруг. Но мама здесь, она рядом. И Уилл начинает плакать, но уже не от кошмара, а от того, насколько тяжело выносить эту любовь. Её чувства всегда готовы заполнить пустоту в его сердце, она с ним, она отдаст жизнь за него - он знает это. И поэтому от бессилия хочется кричать. Душу будто вывернули наизнанку, вытрусили и оставили только пустоту. Если раньше он выстраивал там замок - то сейчас от него остались только стены. Волшебный мир исчез, войско мертво, а голова короля громоздится на вражеской пике. Нет больше сказок. И как теперь заполнить эту пустоту? Мамины руки пахнут кремом. Они пахли так и раньше, а ещё, так пахнут её лицо и губы, когда он лезет, чтобы поцеловать его. И сейчас для Уилла – это запах дома, тепла и защиты. Она берёт его за щеки, и говорит, говорит, говорит. Говорит так много, что Уилл хочет попросить её замолчать. Это невыносимо. Её забота и тусклые от бессонницы глаза - будто только после этой кошмарной встряски он начал наконец понимать, насколько она страдает, таща их с Джонатаном на одной себе. Насколько беспощадна жизнь и бескорыстна её любовь. Насколько быстро стареет её лицо, ведь эти морщины - на щеках и лбу, в уголка глаз, когда она хочет увидеть его насквозь - это не просто игра света и тени. Неужели жизнь всегда была настолько прозаичной и жестокой? — Я люблю тебя, — говорит он и обнимает её. Ему хочется сделать эти объятия одновременно искренними и как можно менее беспомощными. Ему хочется получить её защиту, но одновременно он понимает, что сам должен её защищать. Мама целует его в макушку. Она знает: он меняется. Он больше не может быть тем милым ребёнком, который всегда искал поддержки в её объятиях. Она чувствует перемены, знает, чего боится его сердце. Но если его эти изменения лишают покоя - её любовь не может измениться или повзрослеть. — Всё будет хорошо, милый, - говорит она. – Всё будет… Уилл хочет оправдать её ожидания. Он хочет, чтобы она им гордилась. Но он не может рассказать матери о том, насколько он отвратителен. И это разрывает его изнутри. 8 Утром он сидит разбитый, есть совсем не хочется, за прошедшие пару дней его рвало уже дважды. Мама делает ему вафли, поливает шоколадным сиропом - в таком количестве, что можно умереть от избытка холестерина, - но без толку. Размякшие под сиропом, они похожи на плоских слизняков, копошащихся в грязи. Уилл почти слышит характерное хлюпанье, еда почти двигается, почти переворачивается вверх брюшком... - Я не хочу. Рвотный позыв стоит у самого горла и кажется, что в кишках тоже что-то двигается. Невыносимо хочется залезть в себя руками и вынуть их. Напиться моющих средств, чтобы всю эту гадость внутри выжгло. Может тогда ему промоют желудок? Нет, скорее всего он умрет от кровотечения, и это будет мучительно. На первой встрече его психотерапевт сказал: "Нам нужно смиряться с тем, что дурные воспоминания никуда не денутся, возможно, они будут преследовать тебя в образах". Он оказался прав. Дурные воспоминания начали преследовать его уже при первой встрече, именно поэтому от психотерапевта им пришлось отказаться. Мистер Тейлор был человеком в возрасте, его лицо от времени настолько покрылось складками, что Уиллу казалось, будто он Бука, вылезший из-под его кровати, просто напялил на себя костюм и готово! Расстались они, конечно, не поэтому. В глаза ему Уилл всё равно смотреть не решался: в душе у него устроили такую кровавую резню, что то и дело казалось, будто этот мистер Бука, живущий под кроватью, взглянет туда и раззявит рот в ужасе, и начнет тыкать туда своими колкими словами и замечаниями. Этого ему меньше всего хотелось. Да и потом, мистер Тейлор имел добрых шесть с половиной футов росту, и не глядя на возраст, так сильно походил на его отца, что это подбавляло масла в огонь. Уверенный мужчина с крепкими руками. Очевидно, не любящий маленьких педиков. После первого же сеанса они отказались от предоставленного врача. Теперь он мог находиться в свободном плаванье, дрейфовать, как льдинка, пока не расколется. Расколоться теперь было легче, чем растаять. Даже в объятиях матери. - Я вернусь после девяти, - говорит она и целует его. Момент нежности длится дольше, чем нужно. Им обоим страшно расставаться, всё перевернулось вверх дном. Возможно, однажды исчезнув, он уже не сможет вернуться. Он не просит её остаться, хотя очень хочется. Не говорит о том, какой это ужас: весь день пробыть одному, будучи запертым в пустом доме. Ужас живёт в его голове, не снаружи, даже не за стенами дома, а внутри. И расползается повсюду, всё оплёвывает и поливает дерьмом. Как можно чему-то верить, когда понял, что ты - лишь тело и можешь сгнить? Что нет в мире ни честности, ни порядочности, ни дружбы? Только лицемерие и смерть. Мучительная смерть. Не лучшая картина мира в шестнадцать лет. Вечером его навещает шериф Хоппер, покупает вафли, - завтра они также размякнут - снимает свою огромную куртку и вешает её на крючок. Он говорит: - Я посижу тут немного, ты не против? Уилл не против. Чем темнее на улице, тем сильнее он хочет наглотаться таблеток и проспать до утра. Врач объяснил почему так делать нельзя, а мама перепрятала таблетки из их обычного шкафчика за зеркалом. Не доверяет ему и правильно делает. Хоппер по хозяйски лезет в холодильник и достает из него то, что Уилл должен был съесть на обед. Он орудует в их кухне так, будто это ЕГО дом. Ни стеснения, ни неловкости, все движения быстрые и четкие. Джим Хоппер из тех мужчин, которые не пытаются казаться добрячками, и всё же Уилл не ощущает в нём угрозы. Он такой, какой есть, грубоватый, медвежьего роста, но все намерения, как на ладони, и на том спасибо. - Джойс говорит, что ты совсем не ешь, ходишь весь в себе, и от этого, знаешь, она тоже сама не своя. - Он заталкивает тарелки в микроволновку, там загорается лампочка - бац! - Хоппер оборачивается к нему, опирается спиной о столешницу, как Дон Жуан, эта непринужденная поза ему не идёт: - Ты вылез из страшного дерьма, парень. Мне очень-очень сложно понять, что ты сейчас чувствуешь. Но я не дам тебя в обиду. Если Джим Хоппер обещает - он держит слово. Уилл не знает, что ответить на эти откровенности. По правде сказать, ему сейчас кажется, будто мама и шериф - единственные люди, которые о нём действительно заботятся. - Я защищу тебя, понял? Но сейчас... - Раздаётся резкое "клац", еда нагрелась. - Сейчас мы поужинаем, ты съешь всё, что я тебе дам, а потом мы посмотрим телепередачу, и это будет жутко весело. Усёк? Он кивает. Хоппер давит на него, но это не вызывает злости. Уилл проглатывает всё, они смотрят ужасно глупый ситком, и макароны застревают в горле. Он так долго не ел нормально, что еда не лезет, а когда лезет приходиться подавлять рвотный рефлекс. - Иногда жизнь ужасно несправедлива, - голоса на экране смеются, и по сравнению с ними голос Джима Хоппера звучит слишком низко. - Знаешь, она отнимает у тебя людей, которых ты действительно любишь. Умирают дети, и как бы ты не старался помочь, в своей смерти ребёнок всегда один. Это страшно. Мир полон страхов. Но ты-то только начинаешь жить, у тебя всё впереди. И только от тебя зависит, убьет ли тебя этот страх или нет. Так что как бы плохо не было - не сдавайся. Просто продолжай бороться. Иногда кажется, что сил нет, что всё происходящее куда сильней, чем ты. Может быть так оно и есть, человека сломать не сложно. Но главное, парень, не быть сильным, а уметь скалиться жизни в лицо. Пусть боится, знает, что так легко ты не сдашься. Не нападают не на того, кто сильнее, не нападают на того, кто умеет кусаться. Так что, если мир желает сделать тебе больно — покажи ему зубы. Отсветы от телевизора бегают у Хоппера по лицу, на плохо выбритом подбородке остался горчичный соус. Глаза у него добрые, тёплые, и слова звучат правильно. Уилл благодарен ему от всей души. Но как только он уйдёт - слова забудутся и снова станет страшно. А это тепло... Ему бы хотелось верить, хотелось бы, чтобы оно действительно могло помочь. Но нет. Душа Уилла прячется настолько глубоко, что попытки помочь её только сильнее пугают. 9 В пятницу поднялся ветер, похолодало так резко, что весь день он не мог ничем согреться. Страх и холод заставляли его трястись, с утра до вечера зуб на зуб не попадал. Уилл ждал пока пойдёт дождь - под него хорошо спится, а от таблеток и так клонит в сон, но дождя не было. Ни капли. Ветер мел только пыль, да так, что дрожали стекла. Ему казалось, что стекла сейчас выбьет, бабахнет со всей силы и перережет ему горло летящим осколком. Он даже укрылся одеялом с головой, но стекла в рамах держались крепко. Спрятавшись в темноте, он начал придумывать себе разные ужасы. Мама ушла на работу, Джонатан ещё не приехал, а дом пустовал. За завыванием ветра не услышишь чужого присутствия. Но боялся он не только реальных образов, вымышленные пугали его гораздо больше: то и дело слышались чужие шаги, и он замирал, старался не дышать, казалось, что это это песочный человек из грязи и пыли пришёл за ним, проник в дом сквозь щели, чтобы задушить и поглумиться. Со временем он даже настолько привык к страху, что тот ввел его в оцепенение. Могло показаться даже, что он свыкся с этим чувством и принял его. Но от стука в дверь сердце у него ушло в пятки. Он сжался и на целую минуту стало очень страшно. Но убийца, конечно, не стал бы приходить через парадную дверь. От долгого прибывания в темноте контуры он видел нечетко, и открыв дверь удивился, что очертания выплыли из тьмы, как форма из куска глины. Сначала из тьмы выступил нос, потом этот контур продолжили глаза и брови и, всего за мгновение, этот контур сложился в пластичное и скуластое лицо Майка. Он стоял в одной кофте, фонарь над домом чуть подсветил его волосы по краям. В руках он держал большой картонный ящик и, судя по согнутым плечам, сильно замёрз. — Пустишь? Уилл отошёл, пропуская его внутрь. — Угадай, что у меня с собой? — Майк обернулся и подмигнул ему. Щеки у него порозовели от холода. — Видик! Мама разрешила, отец в курсе. Круто, правда? День был отстойным, так что... Фильмы, лучший способ скоротать вечер. У меня здесь несколько касет. Кстати! — тут он присел на диван, широко расставив ноги. Его колени торчали неестественно остро. — Надеюсь, у тебя есть в чём переночевать, потому что сменку я не взял. Уилл опешил. Майк ворвался так резко, что его сознание не успело совместить две плоскости в одну, наложить одно изображение на другое: вписать Майка в интерьер их дома. Да и так давно он здесь не бывал, что мозг упорно выдавал ошибку. Нет, нет и ещё раз нет. Майк заметил его замешательство, лицо, бледное от постоянной тревожности... Он встал с дивана, спохватился, хотел взять Уилла за руку и помочь дойти, но тот отмахнулся: — Перестань. Ты собираешься остаться на ночь? — Ты ведь не против? Не переживай... Мама передала нам немного запечённой курицы, ещё здесь консервированные томаты, но они достаточно острые, так что... — он достал из сумки йогурт. — Домашний. Специально для тебя. И ещё бананы. Уилл не мог найти правильных слов. Майк влетел, разрушил его спокойствие. Тугое пространство страдания, которое ощущал Уилл до его прихода, как будто отступило под воздействием Майка. Но это не отменяло того, что дом все ещё хранил отчётливые признаки этого страдания. Майк огляделся вокруг. Он вдруг посерьёзнел: — Слушай, — сказал он. Теперь они сидели очень близко. — Я ведь... Не глупый. Я всё вижу. Понимаю, что тебе страшно. Если это было хуже, чем там, — он повел глазами в сторону, — тогда это было, наверное, Адом. Но ты зажигаешь везде свет, будто боишься, что любой темный кусок съест тебя. Это, — Майк провел рукой по его незастеленному дивану, — это излучает боль. Я чувствую это. И я не дам тебе сходить с ума одному. Уилла накрыло чувство де жавю. Майк прикоснулся к его руке, только теперь его ладонь была большой и вызывала в Уилле куда больше эмоций. — Ну так что? — сказал он. — Как в старые добрые? Уилл внимательно посмотрел в его лицо: в нём было страстное желание поверить в свою ложь. — Как в старые добрые, — ответил он, поддаваясь этой лжи. Хотя нутром чувствовал: как в старые добрые уже ничего не будет. Майк подключил видик к телевизору, провозился достаточно долго, и все это время Уилл не переставал смотреть на него. Его терзало странное чувство, знакомое мало кому: он ведь уже попрощался со всем этим. То есть тогда, в лесу, он так отчетливо почувствовал близость смерти, и так искренне расставался с жизнью, что Майк, подключающий видик к его телевизору, был восьмым чудом света, никак иначе! Он опустился на диван, они сидели близко, их рубашки соприкасались друг с другом. Сидеть иначе было странно для друзей, но оба чувствовали дискомфорт. Уилл никак не мог сосредоточится на фильме, даже волнения отошли на дальний план: ему всё хотелось обернуться и посмотреть в лицо Майку, узнать, какое сейчас у него выражение, насколько сосредоточен его взгляд. Но он боялся. Одна неловкая улыбка могла сгладить ситуацию, но две, три…? Самое отвратительное в этом всём было то, что Уиллу настолько нравилось чувствовать близость Майка, тепло его тела, что он невольно задумался о Джейн. Интересно, Майк уже успел залезть к ней в трусики? Они ведь были взрослыми и встречались достаточно долго. От этих мыслей ему стало жарко и тесно в домашних брюках. К чёрту Джейн, её он представлять не хотел. Но от одной мысли о том, как Майк занимается сексом, у него горели щёки. А близость самого Майка только подстёгивала это запретное желание и усугубляла его стыд. Тут уже воспоминания о Трое были как ледяная вода на голову. Дёсны до сих пор не зажили после того, как ему в рот засунули ружьё, смотреть на себя в зеркало – было невыносимо. Хорошие, отрезвляющие мысли. Он самый настоящий ПЕДИК. — Ты чего? Только услышав голос Майка Уилл понял, что весь дрожит. До этого такой беспечный, Майк мгновенно посерьёзнел. Он был сбит с толку и напуган своей беспомощностью. — Всё хорошо… Уилл попытался отодвинуться, но Майк крепко держал его за плечи. Там, где он прикасался, отчётливо отпечатался след его руки. — Уверен? — Да. — Может выключим фильм и посмотрим вестерн? Или просто послушаем музыку? Хочешь, я позвоню ребятам, они придут? — Не надо, Майк, правда. Слова Уилла прозвучали для Майка не убедительно, но он не мог продолжать давить. Что толку давить на рану, пока с ней не отнимется вся конечность? Фильм был плох. Уилл не смотрел «Рембо» до этого, но очень много слышал о нем. И... фильм был действительно ужасен. Без капли романтического флёра. Злой, жестокий, будто правду жизни кинули ему в глаза, словно гнилую тряпку. А в его жизни сейчас и так было слишком много правды. К концу фильма Уилл действительно почувствовал себя ужасно. Он не привык так много времени проводить с кем-то, сохранять спокойное лицо. Да и мягкое тепло от близости Майка добротно смешалось с отвращением и злостью на самого себя. Майк несколько раз предлагал выключить, но упрямство всегда оказывалось сильнее. Да и стоило Уиллу представить воцарившуюся тишину и неловкость, как его бросало в нервную дрожь. Именно так он почувствовал себя, когда фильм всё же закончился. Тишина обступила их, и Уиллу показалось, будто его снова душат. — Я принесу матрац? – спросил Майк и, не дождавшись ответа, сбежал. Уилл остался один. Экран телевизора погас, на столике лежал их недоеденный ужин. Он смотрел как свет блестит на смятом куске фольги и чувствовал, как пусто, темно и бессмысленно что-то движется у него внутри. — Не гаси свет. Уилл остановил руку Майка у самого выключателя. Майк уже выключил свет во всём доме и теперь тянулся к светильнику. Он был в пижаме Джонатана, и та оказалась ему мала. Уиллу от этого почему-то стало грустно. Он смотрел на матрац на полу, на то, как неуклюже Майк укладывается под одеяло, и все эти простые вещи так явно свидетельствовали о том, насколько хрупкий и проходящий их мир… — Ты боишься спать в темноте? Майк улёгся и теперь смотрел ему в глаза. Свет лампы бил ему прямо в лицо и от этого оно было белым-белым. Уилл смотрел на него сверху вниз и чувствовал себя неуютно. — Не отвечай, если не хочешь. Я всё понимаю. Просто подумай о том, что если сюда кто-то ворвётся — он сначала споткнётся о меня, – Майк нерешительно улыбнулся ему. — Да и потом, — продолжил он, не встретив поддержки, —завтра приедет Джонатан. Так что тебе не о чем волноваться. Что может случиться? Рациональные вопросы Майка не требовали ответов. Но Уилл мог бы ответить очень много, выплеснуть всё, что в душе накопилось, но Майк этого не заслужил. Не сегодня. Ни тогда, когда он был так внимателен и добр к нему. — Ты прав, — ответил Уилл. Но свет выключать не стал. Мысли мучали Уилла настолько, что заснуть ему удалось только к середине ночи. Да и то беспокойно и совсем не на долго — он почти сразу же проснулся в поту и слезах. Сон был... до ужаса реален! Он снова чувствовал запах вскрытой лаком древесины, запах одеколона — дешёвого как у папы, — он не мог дышать из-за отекшего носа, всю ногу до колена ломало от боли. Трой стоял над ним — его глаза горели от ярости и похоти. Уилл был полуголым, ноги Троя сжали его бедра с двух сторон, его вес давил Уиллу на пах. Уилл чувствовал его ледяные руки на своем горле, давящую сверху ладонь и пальцы, обхватывающие его, как тиски. Трой кайфовал, он ловил волны кайфа, чувствуя, ка жизнь покидает его жертву. Он позволял Уиллу почти дойти до грани, а потом снова возвращал его к жизни. Это давало ему чувство власти. Так продолжалось раз за разом, снова и снова. Но когда Уилл в очередной раз посмотрел на него — руки Троя были свободны, он держал их на виду. — Пора заканчивать, — сказал он. — Ты готов? Трой взял в руку молоток — Уилл задергался, из последних сил стараясь скинуть его с себя, но без толку. В другой руке Троя были гвозди. Таких гвоздей Уилл не видел ни разу, наверное, такими же прибили к кресту Иисуса. Он закричал — Трой занёс молоток и приставил гвоздь к его кадыку: — Готов? Уилл дёргался и дёргался, но ему едва ли удалось подняться хоть на дюйм. Тело отнималось, его будто парализовало. — Я считаю раз... Ощущение ужаса было невыносимым. — Два... Боже, Господи, мамочка! — Три! Молоток опустился, пропуская гвоздь ему через трахею. Уилл вскрикнул, но не почувствовал боли — только всеобъемлющее ощущение ужаса. Гвоздь приковал его к дивану, он чувствовал, как по коже льется что-то теплое, перевел взгляд в сторону — под ним растекалась лужа крови. Трой занёс молоток снова, Уилл смотрел на него перепуганными глазами, бессильный и переполненный страха. Трой продолжал вбивать гвозди в его горло, но слышалось только по одному лёгкому позвякиванию — стержни легко входили в плоть. Тогда Уилл подумал, что его голова сейчас оторваться и отлетит от количества проделанных в ней дырок, и от этого чувства он хотел было заверещать, но послышалось только булькающее клокотание крови. Через рот кровь полилась у него по щекам, заливалась в уши. Трой занёс молоток в последний раз, Уилл уже не слышал его слов, кровь наполнила ушные раковины. Он увидел кусок стены и пол, и понял, что это его голова оторвалась от плеч, но он всё ещё был жив! В поле зрения попадал перевёрнутый мир: пол, ножки дивана, кроссовки Троя, заляпанные в его крови. В поту и слезах он вскочил с кровати. Майк тряс его за плечи. В полутьме Уилл не сразу мог различить его лицо: оно терялось в слабом свете и темном ореоле его волос. Уилл остервенело дышал и боролся с желанием выпрыгнуть из постели и оглядеться вокруг, кошмар был настолько реален, что уверенно плескался между сном и явью. Майк удерживал его за плечи. Уилл пытался сфокусировать взгляд на его лице: темные глаза блестят и напуганы, брови приподняты вверх. Это Майк, реальный Майк. Они у него дома, на часах половина третьего ночи. От осознания этого и от облегчения Уилл заплакал. Он плакал не навзрыд, а хныкал, как ребенок. Майк всё это время придерживал его, он не знал, что делать, но его руки на плачах Уилла вторгались в личное пространство, ощущались так интимно и лично, что от этого хотелось плакать ещё больше. — Уилл... Уилл не мог успокоиться. Он закрыл лицо руками и изо всех сил надавил ими на глаза. Перед глазами растеклись цветные пятна. Ему необходимо было ощутить боль, жжение — хоть что-нибудь, чтобы скинуть с себя наваждение сна. Водолазка прилипла к спине. Он дрожал. Было холодно и душно одновременно. Руки Майка крепко схватили его за запястья: — Уилл, посмотри на меня. Уилл не посмотрел. — Уилл, пожалуйста... Голос Майка звучал нерешительно, но именно поэтому он был таким нежным. Именно поэтому Майк имел над ним накую прочную, негласную власть. Уилл отвёл руки от лица. Теперь он плохо видел Майка, перед глазами всё ещё плясали цветные пятна. «Но может, — решил он, — это было и к лучшему». Майк крепче сжал его руки. Он сам нервничал и боялся своей беспомощности, поэтому хватка его была даже слишком сильной. — Я здесь, слышишь? — всё повторял он. Он был как радиоведущий, который что-то лепечет на границе твоего сна. — Всё хорошо, ты у себя дома. Тебе просто приснился кошмар. Уилл продолжал тяжело дышать. Он медленно кивнул на слова Майка, изо всех сил стараясь прийти в себя. Потом резко дернулся и потрогал шею, провел по ней рукой и проверил — крови не было. Всё нормально. Это только сон. Невзначай он опустил воротник водолазки, и Майк в который раз увидел след от веревки у него на шее. Синяки от пальцев почти посходили, но веревка до сих пор была очень и очень четкой. Его душили чем-то тонким и прочным, недостаточно тонким, чтобы вспороть горло, но достаточно прочным, чтобы перекрыть дыхание и оставить шрамы. Глядя на такого Уилла: вспотевшего, испуганного, беззащитного в своем страхе, Майк захотел придушить Троя голыми руками. Поймать этого недоноска и устроить ему тёмную. Уилл понемногу приходил в себя. — И это... Всегда у тебя так? — спросил Майк. Уилл нервно повел плечами, будто хотел отбросить его вопрос. Но не смог солгать: — Каждую ночь мне снятся кошмары. Не могу из-за этого спать. «Друзья не лгут» — он всё ещё помнил старый уговор. И в отличие от самого Майка, Уилл не мог лгать человеку, которого так сильно любил. — Ты мне не расскажешь... Что с тобой произошло? Хотя бы что-то? — спросил Майк как можно мягче. Уилл отмахнулся. Он понимал, что рано или поздно ему придётся рассказать, иначе как они могут называться друзьями? Но как это сделать сейчас, посреди ночи, когда темнота делает кошмары такими реальными и пугающими, а его потряхивает и тошнит от пережитого сна? Да и сам Майк так близко и так искренне беспокоится. Как рассказать ему о том, что причиной всего этого стал он сам? Как рассказать, что над тобой издевались подонки, потому что ты грёбаный педик? — Не сейчас, Майк. — Я хочу узнать только одно. Лицо Майка приняло умоляющее выражение. Уилл сдался: — Что? Майк с секунду посомневался. Слова застряли у него на языке и скатились с лёгкостью: — Они же не изнасиловали тебя? Этот вопрос стал как кость поперёк горла. Но глаза Майка были такими честными: — Послушай! — поспешил оправдаться он. – Прости… Я знаю, это не самый приятный вопрос. Это не тот вопрос, который один парень должен задавать другому! Но ты сам понимаешь. — Нет, Майк. Нет. Не было ничего такого. — Фух... Прости меня, правда. Но я должен был знать! Я должен был. — Всё хорошо. — Да. Они неловко замолчали. Майк отпустил его руки: Уилл пришёл в себя и теперь этот жест помощи выглядел слишком двусмысленно. — Больше ничего мне не расскажешь? — вновь попытался Майк. — Не сейчас! Когда-нибудь позже. Обязательно. Назойливость Майка начинала раздражать. Тем более, что перед глазами всё ещё стоял опрокинутый мир и кроссовки, заляпанные кровью. Всё ещё хотелось потянуться и пощупать свою шею. И во всё этом был виноват тот же человек, который сейчас так участливо утешал его. Уилл знал: им следовало бы неловко разойтись и лечь спать, это было бы правильно. Но ядовитая обида зудела у него на языке: — Это всё началось с тебя, Майк. Это ты назвал меня педиком. Голубым. Если бы всё это время у меня были друзья… — Я знаю. Майк перебил его. Он не пытался приблизится и не пытался дотронуться. Его взгляд был смиренно обращён вниз. Уилл ненавидел и жалел его одновременно. Вот так всегда и происходит: ты испытываешь сочувствие к тем, кто сделал тебе больно. — Я знаю, — продолжил Майк. — Прости. И больше тут сказать было нечего. Что не пытайся выдумать, как не оправдывайся: поделом тебе, Майк Уиллер. Все эти извинения напоминали попытку слизать присохшую корочку с раскалённой сковороды. Уилл поёжился: — Боюсь засыпать, — признался он. Что толку плакать? Обиды должны оставаться в прошлом. — Не бойся, — сказал Майк, — ложись. Он силком заставил Уилла опуститься на кровать, и от предчувствия нового кошмара тому стало дурно. Но Майк тоже был сделан хитро. Он поднял одеяло с пола и присел на самый край его постели. Уилл подвинулся, и Майк расположился так, что между ними осталось вдоволь свободного пространства, которое можно было наполнить неловкостью и стыдом. Майк лежал так, что чуть ли не падал с кровати. — Я полежу, пока ты не уснёшь, — сказал он. — И если сюда что-то ворвётся, ему придётся сперва убить меня. Правда тогда тебя придавит моим весом, зато это будет справедливо. Уилл не засмеялся. Но это были правильные слова, они означали: «Я сделаю всё, чтобы исправить свою вину». Он закрыл глаза. Слабый свет просачивался сквозь веки. Прежде, чем он снова смог заснуть прошло много времени, и он то и дело смотрел на лицо Майка сквозь ресницы. Ребячество! Это то же самое, что подглядывать за сценой секса по телевизору и притворяться спящим. Но это… успокаивало. Последнее, что увидел Уилл прежде чем заснуть – волосы Майка, подсвеченные лампой, и в его сне этот свет разросся в большое светлое пятно, в мягкие лучи солнца. Он шёл по зарослям в пучину чего-то неизведанного, листья били ему в лицо и в этом сне не было ни капли страдания