Беги, если хочешь жить

10

Джонатан действительно приехал рано утром, уставший и вымотанный дорогой. Уилл утонул в его объятиях, не стесняясь присутствия Майка: рядом с братом ему всегда могло быть десять, даже если было бы пятьдесят. С Майком они распрощались с плохо скрываемой неловкостью: то, что казалось нормальным ночью, днём с лёгкостью вгоняло в краску. Майк в спешке ретироваться. Вместе с сумерками ушло и какое-то ощущение нереальности происходящего, в лицо дыхнуло сыростью и запахом гниющих листьев. Это отрезвило, открыло в глазах какую-то иную ясность. Приехав домой, он первым делом забрался под душ. Хотелось смыть с себя все это: запах дома Байерсов и постели Уилла. И пропитаашее его насквозь чувство вины. Воспоминания о прошедшей ночи не выходили у него из головы: Уилла колотит, глаза полны ужаса. Взгляд загнанного, совершенно беспомощного человека. Никогда раньше у Уилла не было таких глаз. И эти звуки, скулёж до того, как он пробудился от кошмара... Как раненая дворняжка. И всё же, кроме этого взгляда и голоса было что-то ещё. Его расслабленной тело и подрагивающие веки, когда он засыпал. Лицо приняло умиротворённое выражение, страх в нём разгладился, и Майк вдоволь мог набегаться взглядом по его укутанным полутьмой губам, по родинке у него на щеке. Тело Уилла было не таким, как тело Джейн, и для Майка этот факт представлял огромную проблему. У них с Джейн до сих пор не было секса. Он никак не мог себя заставить: Джейн было приятно любить, обнимать, целовать украдкой, но не очень часто. Знание того, что он ее парень дарило какое-то умиротворение. Им было хорошо вдвоем и могло показаться, что ещё нужно для счастья? Но сейчас время шагнуло вперёд так поспешно, как будто в одну секунду они перестали быть детьми и попали в мир, где от них ожидали чего-то большего. И это стало настоящим препятствием. Огромной бетонной стеной, которую он как ни старайся не мог перепрыгнуть. Другие ребята то и дело обсуждали с кем и как провели выходные, в кого втюрились, а иногда... с кем и как у них было впервые. Первый раз, которого они так ждали, для кого-то особенный, а для кого-то забытый после кучи выпитого на школьной тусовке. Но ему мысль о необходимости вступать в половую жизнь внушала только ужас. Всегда, когда дело касалось представлений о девченках. И никогда, когда речь заходила о... Тогда, а доме Байерсов, сидя рядом с Уиллом и чувствуя его страх, он испытал уже привычное желание защищать. И это было нормально. Но, кроме этого, было что-то ещё. Необходимость утешить его, слишком личная, слишком интимная. Как мальчик не утешает мальчика. И в тот момент мысли о сексе уже не казались настолько пугающими. Как и много раз до, когда он вспоминал его: выходящим из летнего озера с влажной, блестящей от воды кожей, переодивающимся после физкультуры или... Запрыгивающим в пижаму, когда они ночевали вместе. А когда это было в последний раз? Как много времени было упущенно? По его вине. Боже, что же он натворил...! Майк сжал пальцами щёки, пытаясь прийти в себя. Сделанного не воротишь. Он сколько угодно мог убивать себя и молить Бога о шансе обернуть время вспять, но какой в этом толк? Однажды приходится взрослеть, даже если ты к этому не готов. И с взрослением приходит очень горькое понимание: твои ошибки будут преследовать тебя как снежный ком и со временем их станет ещё больше. Однако жить с этим придется, нравится тебе это или нет .

11

Первый тревожный звоночек прозвучал на Рождество пару лет назад. Тогда вся семья Уиллеров собралась за столом, по-семейному и почти что дружно. Никого постороннего, никакой партии, никаких девушек – таков был их уговор. Только семья. Майк находился в приподнятом настроении, Нэнси помогала накрывать на стол – всё пестрело атмосферой праздника. Весело, уютно, стол переполнен вкусностями и деликатесами: мама потратила уйму времени и теперь улыбалась немного нервно. Да ещё и он здорово подпортил себе аппетит рождественским кексом, который испекла для него Джейн. Но зато… В этот вечер он даже поверил, что счастлив. Он был счастлив, веря в то, что влюблён, был счастлив, распаковывая подарки, которые сделали для него друзья. Уилл подарил ему пластинку. В музыке он разбирался лучше него, ведь у них с Джонатом было что-то вроде мини-банды музыкальных задротов. И именно подарок Уилла он распаковал первым, скрывшись от праздничной суеты в своем подвале, поставил пластинку под иглу и даже успел послушать пару песен, прежде чем мама позвала его к столу. На ней было новое платье, и уже одним своим видом она олицетворяла дух праздника. Нэнси как всегда выглядела не к месту, будто только и мечтала о том, чтобы упорхнуть к Джонатану, а отец, не дождавшись их, пережевывал кусок индейки. Его ленивый взгляд был направлен в телевизор, на какое-то праздничное шоу. Любой заглянувший в этот момент сказал бы, что семья Уилеров отмечает Рождество как надо, и что вообще может быть лучше такой дружной компании в этот святой и светлый праздник. Майк бы умнику в лицо плюнул, не грози ему за это нагоняй и неделька домашнего ареста. Дружная компания? Ну конечно. Талантливые притворщики и не более того. Он уже чувствовал, как эта атмосфера тает и из крепкой и дружной становится удушливой. И предчувствие его не обмануло, ведь не прошло и четверти часа, как отец начал лениво ковырять вилкой в тарелке, а набитый живот пробудил в нем желание поразносить сплетни. — Семья Ширли на этот раз празднует Рождество не в полном составе. — Да ну? — Джо сейчас не в лучшем настроении. На работе ходит как в воду опущенный. Я ему говорю: «Что случилось?», а он только отнекивается. Хотя кого обманешь? Сейчас уже нет смысла скрывать. Помнишь его сына, Эрика? Он на реабилитации. — Тот мальчик, что с Майком в одном классе был? Боже! — и хоть мама и не одобряла серьезные разговоры за столом, тема её задела.— Как это случилось? — Травка. Джо назвал это так. Когда понял, что уже ничего не скроешь, конечно. Ну, так все они говорят. Их дети самые лучшие. Сначала они скручивают себе косяк, а потом суют иглу в вену… — Ладно, Тэд… — Прости. Но страшно всё это. Он учится вместе с нашими детьми! Этот бунтарский дух всем им сносит головы. — Ну, к счастью, голова Майка на месте. — Да уж. — отец бегло окинул его взглядом. Хотел что-то сказать, но сдержал себя. Майк уже было выдохнул: «Пронесло на этот раз!». Но не тут-то было. — Интересная у тебя музыка. — фраза была предлогом к беседе, но звучала не очень дружелюбно. В любое другое время Майк бы с радостью показал зубы, но сегодня ему хотелось быть вежливым. Поэтому он с усилием проглотил раздражение и сказал: — Да, Боуи. Подарок Уилла. — Понятно. Так и думал, что от него подарок. Не удивлен. А ты что ему подарил? — «Сильмариллион». — Это игра такая? — Книга. — Понятно. И всё же, — он отложил вилку, — странный мальчик этот Уилл. И музыка странная. Я ведь знаю кое-что, не такой уж и старик. Он усмехнулся и окинул всех их взглядом в попытке передать какую-то шутку, но шутку никто не оценил. Тогда он продолжил: — Слушай, всё это весело, когда это образ. Способ заработать денег на таких искателях приключений, как ты. Но то, как выглядит твой Боуи – это вообще-то не весело. Это страшно. Мужчина не должен вести себя так. Представь если бы я натянул на себя это, как его… трико. Взял бы у твоей мамы её женские штучки и замалевал лицо. Тебе бы понравилось? Нет. Мужчина создан для того, чтобы работать и обеспечивать свою семью, а весь этот маскарад ни к чему хорошему не приводит, помяни мое слово. — Что за чушь?! — Майк кинул вилку на стол. Нэнси оторвала взгляд и косо на него посмотрела. Тщетно, спичка вспыхнула. — Как пластинка связана со всей этой чушью о предназначении? — Майкл! — Мама! Майк имел свойство вспыхивать в мгновение ока, но сейчас он лишь бестолково смотрел ей в лицо, тщетно ища поддержки. — Чушью? — продолжил отец. Он был в выигрыше, он «рулил ситуацией», не потеряв ни грамма спокойствия. В общении с такими людьми всегда так: покажешь, что тебя задело – и ты в пролете. Майк знал это, но чёрт возьми, он был ещё ребенком! — Что по-твоему чушь, Майкл? Этот дешёвый маскарад или связи, которые имеют такие мужчины? СПИД, по-твоему, тоже чушь? — Тэд, не за столом… Мать вступилась, но слишком поздно. К тому же Майк понимал, что вступилась она не за него. Нэнси впилась руками в скатерть и едва удерживалась от того, чтобы не превратить это недопонимание в откровенную ругань. — Чушь! — Майк встал. Стол пошатнулся, посуда зазвенела, а его стакан с колой упал и вылился на скатерть. — Чушь, всё это чушь! Ваше поведение, разговоры!… — Майкл! — Что «Майкл»?! Да пошли вы! Это просто музыка! Музыка… Он развел руками так, будто хотел сказать: «Да что это вообще? Как вам не стыдно за вашу непробиваемую глупость?!» Но никто бы не понял его посыла. Жест получился глупым, а он почувствовал себя несчастным. — Знаете что? Спасибо. Спасибо, пап. Приятного аппетита, наслаждайтесь праздником. А я пошёл. Мама что-то крикнула ему вслед, но он сделал вид, что не слышит. Он знал: сейчас начнется ругань, как всегда, из-за него. Будто он во всем виноват. Он спустился в подвал, упал на диван. Здесь было тихо, за окнами – темно, и это пугало. Когда ничего не разглядишь вокруг, начинаешь слишком сильно фокусироваться на себе самом. Слова отца вывели его засчитанные секунды! Ну конечно, он тот ещё болван. Но ведь это не новость? Тогда в чём дело? Почему он, уже не будучи двенадцатилетним мальчишкой, позволяет себе быть настолько взвинченным? Майк взглянул на обложку альбома: в ней не было ничего особенного, типично «мужественный» парень, красивый и загорелый, в боксёрских перчатках. На лестнице послышался стук каблуков: — Майк? — Я здесь. Он сел ровно, спрятав обложку под подушку. Он не хотел ни с кем разговаривать, тем более с мамой, ведь она пришла либо для того, чтобы жалеть его, либо для того, чтобы уязвить ещё больше. Оба варианта Майку не нравились. — Ты же знаешь, папа бывает резким. Но он просто такой человек. — Да не о чем тут говорить! — Майк вскочил, отвернулся от неё. Потом немного успокоился и обернулся снова. Мама совершенно не злилась на него, и от этого он ощутил себя виноватым. — Слушай, прости, ладно? Просто это такая чушь! Отец… — Бывает невыносим? — Бывает полным мудаком! — Майк! — Я знаю, но… — он снова опустился на диван, закрыл лицо руками. — Это же глупость! Ты что, тоже так думаешь? Про музыку и СПИД, и Боуи… — Я меньше всего на свете думаю про Боуи, хорошо? Для меня важны только мои дети. А папа... Ты же знаешь, он не всегда разбирается в том, что говорит. Но всё это не шутки... Сценический образ – прекрасно. Но ты ведь уже достаточно взрослый? Майк, беспорядочные половые связи, тем более… Не делай такое лицо! Майк ничего не хотел делать намерено, но мама сидела вплотную, их руки соприкасались и сувствовать её тепло, говоря про секс... Это уже ни в какие ворота! — Я знаю, знаю! Но послушай: это всё очень опасно. СПИД убивает, ты ведь и сам знаешь, что происходит с такими людьми? — Я знаю, мам, хорошо? — он задрожал, не в силах выносить её навязчивое тепло. — Знаю! А теперь просто оставь меня ладно? Я остыну и вернусь к вам. — Майк, — она все не уходила, и Майку захотелось молить, чтобы она ушла. Закрыла эту тему и оставила его в покое. — Я понимаю, это сложно. Но мне просто важно понимать, что ты думаешь о том, что делаешь. Что вы с Джейн… Вы с Джейн думаете о безопасности. Половые связи – это очень серьёзно. Не обижайся на шерифа Хоппера, он не просто так злится на тебя. Ты ещё не задумываешься о таких вещах, но есть множество болезней, которые передаются через незащищенный секс. Не говоря уже о беременности. — Мама, пожалуйста! Это уже не было похоже на упрёк, это даже не было отчаянной мольбой. Майк не мог даже оттолкнуть её, заставить замолчать. Он стоял как будто совершенно голый, открытый и беззащитный, а она никак не унималась. —…И это не говоря об экспериментах. Я не хочу… ранить тебя, — её взгляд был таким утешающим, что Майк начал испытывать не вину, а злость. Она лезла туда, куда её не просили, она засовывала раскалённую проволоку в открытую рану с самыми лучшими намерениями. — Всё это нормально в твоем возрасте. Эксперименты – это не серьезно. Просто помни про безопасность, хорошо? Майк разрывался между желанием ударить её, и между осознанием собственной беспомощности. Она смотрела на него с таким искренним доверием, что от этого сводило сжатые в кулак пальцы. Искренняя в своем желании помочь, она калечила его куда больше, чем он заслуживал. — Хорошо, — он опустил руки. — Я… понимаю. Просто хочу побыть один, ладно? Отставь меня. Уйди. Она хотела сказать ещё что-то, но остановилась. Встала с дивана и поднялась наверх, провожая его взглядом. Её шаги затихли, Майк снова остался один. Только мир вокруг него уже не был прежним. Смешные слова, да, но мир – он ведь не реален, это только ощущение, заблуждение, галлюцинация в твоей голове. Ты счастлив, пока твоих заблуждений никто не тревожит. Счастлив обманываться. И он был счастлив в своём обмане, но мамины слова все изменили. До этого темнота вокруг него была спокойной, но сейчас он почувствовал в ней угрозу. Он не хотел думать про отношения, не хотел думать про секс, СПИД, сифилис и беременность. Не хотел вспоминать все эти слова, которые слышал в школьном туалете. Кучка старшеклассников, липовая самоуверенность, самомнение, цена которому грош, сигарета, передаваемая от одного к другому, и все эти гадкие слова. Он не хотел думать у кого больше, кто кого круче имеет, у какой девчонки из старших классов какая киска. Он не хотел знать ничего из этого, быть мужественным или не мужественным. Всё это время он всё ещё хотел оставаться ребёнком, держать Джейн за руку и быть уверенным, что они любят друг друга. Он не хотел лезть ей в трусики. Он боялся лезть к ней в трусики. Вот, что его пугало: он не хотел её. Он боялся того, чего коснуться его руки. Он сел. Чушь собачья! Почему так всегда происходит? Буря начинается из какого-нибудь нелепого пустяка. Майк достал из-под подушки обложку альбома, которую сам же туда и закинул. Это просто музыка. Музыка, под которую круто смеяться и танцевать, музыка, под которую хочется любить. Разве может быть в словах о разрывающемся сердце хоть что-то, достойное ненависти? «Если ты скажешь бежать – я побегу с тобой, Потому что моя любовь к тебе – может разбить сердце пополам» «…Я лежу под дождем» «…Я не верю в современную любовь». «...Не поведусь» Черт! Майк буквально спрыгнул с дивана, снял пластинку с проигрывателя: она блестела, и в этом блеске отражалось его лицо, его лживые глаза. В ярости он попытался согнуть ее, но не вышло, попытался ещё раз, развернул, что есть силы и... Отскочил, зашипев от боли. Кусок винила треснул и глубоко вошёл ему в палец, разрезав руку под самую кость. Дурак! Шустрая струйка крови тут же потекла по руке, оставляя на ковре дорожку капель. Он сжал палец, глядя как кровь продолжает просачиваться, и будто завис. Все тело сковало какое-то глупое оцепенение, он вмиг отупел и замер, чувствуя себя не в своей тарелке и даже не в своей жизни. Глубоко в душе он знал в чем проблема, но понимание того насколько это страшно и разрушительно не давало ему взглянуть правде в лицо. Но правда преследовала его, подашла так близко, что он чувствовал на шее ее мерзкое дыхание. Нет. Только не это! В попытке высвободиться из этих разрушительных мыслей он рванул вперёд и взбежал по лестнице, включил холодную воду в ванной и подставил под неё руку. От крови вода стала розовой, но стоило ему смыть то, что натекло, как кровь снова начинала сочиться и так раз за разом, пока в приступе злости он не прижал руку махровым полотенцем. Настолко сильно, что стало больно. И эта боль его немного отрезвила. Из зеркала на него смотрел парень, плакавший в подушку всю ночь. Глаза провалившиеся и красные, и выражение такое, будто жить ему осталось годик другой. Нет, так дело не пойдёт. Он умылся ледяной водой и на пробу улыбнулся. Сильнее, ещё сильнее. Так-то лучше. Сейчас он вернется за стол и извинится перед всеми, а дальше будет улыбаться и дурачиться. Завтра он увидит Джейн и тоже улыбнется ей, а после они пойдут в кино на последний ряд и весь вечер проведут вместе. Главное верить в то, что все хорошо. Верить в то, что счастлив. Ведь если улыбаться жизни — она улыбнется тебе в ответ. И не важно, если при этом кто-то смачно плюнет тебе в лицо.

12

Но через месяц ситуация только усугубилась. Обманываться стало сложнее, и его отношения с Джейн начали выглядеть в край нелепо. Он был плохим, но упорным актером, а она и сама не замечала, как он тянул ее вниз. У них не было никого кроме друг друга, и в попытках скрыться от реальности он упорно нырял в ее объятия. Их друзей это начало здорово напрягать, ведь в глазах Джейн он был героем, который однажды спас ее, а в их глазах — обычным лезером. В отличие от нее они понимали, как любовь выглядеть не должна. Но его это не останавливо. Правда нависла над ним как буря, и в желании скрыться от нее он залазил все глубже и глубже под землю. Обманываться стало проще, чем рисковать. Поменять друзей легче, чем разрушить свою жизнь. И пусть по ночам чувство вины не давало спокойно спать, он предпочел его общественному осуждению и изолированию, которое поджидало его узнай кто хоть долю правды. Новая компания стало той, которую справедливо называют дурной. Он никогда не думал, что решит пойти по стопам Стива Харрингтона, но даже Стив на такое бы не решился бы. Крутые ребяти, сливки общества (да, те самые, которые не тонут в воде и возникают из ниоткуда при первом упоминании). Не тот выбор, которым бы он стал гордиться. Но тогда это дало ему шанс быть не просто нормальным, а ещё и крутым. Таким, каким он не был никогда. И вот с этого момента началось, наверное, самое худше. Нет, дело было не в сигаретах, которые ему предложили со словами: «Да не ссы ты!», и даже не в том, что он спокойно воспринимал все те грязные слова, которые они кричали девчонкам вслед. Дело было в журналах. Точнее, всё началось с журналов. Как-то раз его позвали вместе зависнуть у Рика. Тот был из хорошей семьи, в меру богатой, дом похож на их собственный, может чуточку круче. Словом, хороший сын хороших родителей. Он сидел, покуривая травку, и будучи навеселе нес какую-то дичь. В воздухе витал сладковатый запах курева, а пролитое пиво заметно впиталось в ковер. Из них всех Майк оставался самым ответственным и трезвым, и точно знал, что завтра кому-то попадет от родителей. Казалось, что Рик расслабился настолько, что вот-вот вот задрыхнет прямо так, в кресле, но тут его будто осенила какая-то мысль, и он вскочил в ненормально приподнятом настроении: — Смотрите чё нашёл у отца в гараже! — с этими словами он достал из-под дивана стопку журналов и кинул на стол. — Отвечаю, мама о них не знает! Не то вписала бы старику по первое число. Он ухмыльнулся и хотел рассмеяться, но вместо этого приземлился задницей на диван. Запрокинул голову. Да, Майк видел, что он ловил кайф, но притворства в этом было больше, чем травы. Ему просто нравилось находиться в этой ситуации. На журналы сразу же накинулись так, будто ничего подобного в жизни не видели. Как же. — Они восемьдесят второго. Некоторые чуть более старые, но всё равно зачётные. Майк лениво вытянул один у него из рук. Журнал был тяжёлым, из плотной мелованной бумаги, но страницы помяты: видно, что его хранили не на видном месте. На обложке – горячая красотка в стиле хиппи, длинные волосы до самых бёдер, букет в руках прикрывал причинные места. — Ты открой, внутри ещё лучше! Проблемой Майка было то, что взглянув на обложку, он подумал: «Что за глупость полнейшая? Лицо, обработанное искусственным загаром, макияж как у бродвейской шлюхи и эта неестественно торчащая грудь... Кто и зачем дал этой девушке в руки веник?» Где же то желание, которое должно было вспыхнуть в нем при виде голого женского тела? В штанах ничего даже не дернулось. — Ничего себе! Вот это телочка! Он открыл журнал: внутри были статьи про капитал, починку и покупку авто, цены на бирже, реклама «Кэймэла» и фотки полуголых красоток. Какие-то не прикрывали вообще ничего. Он взял в руки другой выпуск, с красоткой в супер короткой юбке и новогодней шапочке, парень в костюме Санты игриво шлёпал её по заднице. На руках у него были тяжёлые серебряные часы с большим циферблатом. — Этот очень крутой! — Рик вырвал выпуск у него из рук. — Это уже даже не эротика. Гляди. Он открыл журнал на середине: на фотографии та же самая красотка стояла на коленках, серебристые туфельки упирались носочками в пол, на них был маленький каблучок и такие застежки, которые носят, обычно, первоклашки. Она пошло оттопырила свой зад, из-под короткой красной юбки виднелись трусики, вернее то, что должно было их заменять. Одну руку она положила Санте прямо на пах, а другой забирала у него два блестящих рождественских шара. На другой фотографии она же сидела у Санты на коленях, его большая ладонь исчезала у неё в трусиках. Майк перевернул страницу: красотка сидела уже на полу, Санта гладил её по волосам, видимо говоря: «Ты была хорошей девочкой? Держи свой подарок!». Её улыбка сияла прямо на уровне его паха с оттопыренной ширинкой, а из глубокого декольте выглядывали две упругие груди с тёмными, торчащими сосками. — Вот это у неё дойки! — Ага, — поддакнул Майк, но прозвучал неубедительно даже для самого себя. А когда перевернул страницу, то ощутил резкий прилив жара и совсем не от влзбуждения. Санта наконец сделал то, чего хотел, и стянул свои штанишки. Девочка сидела на нём сверху, лицом к зрителям, трусики болтались у неё на ноге. Слева стоял ещё один парень и пихал член ей в рот. Но больше всего Майка впечатлил вид её разведённых ног, её лобок, с короткими, тёмными волосами и киска, плотно обхватывающая член. Он прокашлялся: — Знаете, я наверное отойду. — Чё так быстро? — Рик присвистнул, и Майк, честное слово, захотел просто нассать ему в рот. — Я тут самый зелёный, так что прости. Уж лучше пусть они катятся со смеху, думая, что он пошёл подрочить, чем узнают, что его дружок не встает на голых красоток. В ванной Майк умылся и присел на крышку унитаза. Нужно было поторчать здесь какое-то время, сделать вид, что он был «занят». От воды его волосы немного намокли, и теперь казалось, что он весь потный, грязный и липкий. От макушки и до заусениц на пальцах. Гадость. Он подумал о Джейн, отчётливо нарисовал ее в воображении и испытал ещё больший стыд за просмотр этих журналов. Конечно, дело было не в том, что с ним что-то не так! Просто он правильный, воспитанный парень. Ему нужен эмоциональный контакт. Его не возбуждает порево. Голые, обезличенные тела... Просто нужно заканчивать с этой компанией. Вернуться назад, объединить их партию. Ребята поймут, они примут его назад. Кто хоть раз не ошибался? Он обязан снова стать нормальным. Иначе всё. Когда он вернулся, все уже здорово повеселели. — Ну как, Уилер, подрочил? — спросил Рик, пиная пусту банку от пива. Майк заставил себя улыбнуться: — Запачкал тебе пару бумажных полотенец. — Смотри мне, — Рик встал, да так резко, что Майк уставился на него почти шокировано. Казалось, человек в таком состоянии уже не может так двигаться. Он толкнул Майка в плечо: — Чтобы ни намека на твои грязные делишки в моей ванной. На секунду Майк подумал, что Рик его ударит. Но тот только усмехнулся, и лицо его растянулось в некрасивой, совершенно тупой улыбке: — Шутка, ха-ха. Я просто пошутил. Расслабься. Майк усмехнулся: — Да, чувак, смешно. Ха-ха. Всё рассмеялись. Отличная шутка. Обхохочешься.

13

Как и рассчитывал, за эту «дружбу» он в итоге поплатился. И если раньше его участь быть лузером и тусить с лузерами казалась чем-то обыденным, то теперь он стал целью регулярных насмешек и подколов. Одни хулиганы измельчали, а другие подросли. Рик с компанией упорно проверяли его на прочность, и хоть чаще всего он отделывался парой вонючих словечек, однажды дело дошло таки до травмпункта. Чем дольше травят — тем сильнее становится травля, в детстве он знал об этом, но со временем все забывается, особенно если какое-то время живёшь нормально. Но единожды продавив его, Рик продолжал давить дальше, и однажды это перешло бы все грани, если бы не одно но. Майк был не пределе своих возможностей. Терзаемый постоянным чувством вины и одиночеством, он становился все более вспыльчивым. Злость все чаще подкатывала, как тошнота, и так же резко выплескивалась наружу. В момент, когда с дурной компание было покончено, а со старой ещё не наладилось, он вообще остался один на один с собой. Это дало ему шанс хорошенько покопаться в своих чувствах, но привело к неожиданным последствиям: он полностью потерял понимание себя. И если раньше все было просто плохо, то теперь стало в разы хуже. Он шатался по улицам как сухая пороховая бочка, как канистра, залитая бензином до отказа. Не хватало только искры, чтобы все это хорошенько бахнуло. Но дурак со спичками быстро нашелся. Старые «друзья» подкараулили его возле входа в школу. Какое-то время Майк вообще ходил домой один, но потом отношения с партией начали налаживаться, и они худо-бедно тусовались, находя общие темы для разговора. Наличие свиты Рика нисколько не напугало. Он был кретином, дерзким и скользким, а уж таких возможность получить по шарам не пугает от слова совсем. Увидев Майка издалека, он тут же приблизился, выпустил дым изо рта и растоптал сигарету кроссовком: — Гуляешь, принцесса? Вижу снова тусишь с лузерами. И чем вы только маетесь целый день?! — изо рта у него несло пивом. Пара знакомых рож окружила их с обеих сторон, не давая ретироваться. Школьный двор был практически пуст, и только совсем вдалеке каманда по баскетболу отрабатывала к предстоящему матчу. Ситуация — полная лажа! — Слушай, у вас же вроде и девки были в компании, не? Так что случилось? Ты распугал их своей жабьей рожей? Или никто попросту не хочет тусить с таким слабаком? — Рик нагнулся, выдыхая ему в лицо смесь табака и пива: — Помнишь, как наяривал у меня в туалете? Тут то Майка и порвало. Взбесившись, он пнул Рика в грудь, что есть мочи, но тот только слегка попятился. Конечно, у них ведь совершенно разная весовая категория. Но как же достал этот цирк! — Отвали! У тебя ко мне повышенный интерес? Бегаешь за мной, будто я твоя девка! — Эй-эй-эй! Ты че-то попутал?! — Просто не хочу однажды узнать, что у тебя есть моя фотография, на которую ты наяриваешь. Рожа моя нравится? Все никак не уймешься! — Вы поглядите! Майк отшатнулся назад. Да, произошло то, чего он изначально не хотел: безмозглый подонок не на шутку разозлился. Конечно, он ведь ожидал окунуть Майка лицом в грязь, разбить иму нос или немного помассировать ребра. Он полагал, что Майк растеряется, задрожит и попытается сделать ноги. Но внезапно его личная сучка что-то о себе возомнила! Да ещё и группа поддержки так некстати тусовалась сзади. — Скажи, Уилер, с каких пор парень, который дрочил у меня в туалете, стал чего-то стоить? — А с каких пор жалкий педик с манией величия решил, что ему в жизни что-то принадлежит? — Не понял… — Майк, — Лукас попытался отрезвить его, но без толку. Дастин просто стоял, боясь лишний раз пошевелиться. Сердце от страха выпрыгивало из груди, но Майк проглотил страх и старательно скрыл дрожь в голосе. По лицу расползалась издевательская улыбка: — Не понял? Ты никто. Пусто место. Ничтожество, которое принижает других. Это заставляет тебя чувствовать себя лучше? Ощущаешь власть, трахая школьниц? Видимо папочка с тобой так же обращался, здорово промыл тебе мозги. Да ты хоть сам-то хоть веришь в то, что делаешь? Или ты просто малолетний гомик, который приходит домой один и рыдает в подушку? Он буквально услышал, как у Рика заскрипели зубы! Что-то щёлкнуло в его мозгу, глаза на секунду налились яростью: — Ах ты сукин сын! — выплюнул он и повалил Майка на землю. Майк даже не почувствовал падения, все перекрыли страх и боль в животе: ушлепок сел на него сверху, не давая вздохнуть. — Щас я тебя успокою! Смелый слишком? — С этими словами он придавил его горло так, чтобы Майк не мог дышать. Группа поррежки тут же попятились назад, понимая, что дело дрянь. Майк Уилер — мелкий лузер и сопляк, едва ли мог сделать что-то этой огромной кучей костей и мяса. Но ярость, с которой Рик душил его, воздух которого так не хватало — все это только разбудило в Майке ещё большую ненависть. Он задыхался, от боли и обиды глаза вылазили из орбит, скинуть Рика он не мог, и тот упивался своей властью. Его лицо раскраснелось, вены вздулись, грязные волосы болтались, как сосульки. — Эй! Лукас вцепился в него сзади, но безрезультатно. Ненависть к Майку на давала ему сдаться с такой легкостью. «Друзья», которые должны были внушить другим страх своими размерами сейчас просто не вмешивались. Но чем больнее становилось Майку, тем сильнее он хотел выдернуть Рику кишки. — Отвали от него, ублюдок! Рик издал странный звук, будто захлебнулся воздухом. Его хватка на шее Майка ослабла, он согнулся и хрюкнул, словно что-то застряло у него в горле. Лукас со всей силы ударил его между лопаток. — Ты задушишь его, подонок! Слова полетели в никуда. Но секундной заминки Майку хватило, чтобы перенять ситуацию в свою пользу: он опрокинул Рика на землю, хотя его вес и был чуть ли не вдвое больше веса самого Майка. Горло сдавило так, что не вдохнуть, не выдохнуть. Майк закашлялся, упрямо не желая валиться назад. Перед глазами все двоилось, от хлынувшего воздуха голова пошла кругом, в этой дикой карусели он не мог разглядеть ничего... Ничего, кроме лица Рика, в которое врезался его кулак. Никогда до этого он не бил другого человека, но странное дело: даже прибывая в состоянии ярости, Майк отлично запомнил чувство врезающихся в кулак костей. Когда бьёшь кого-то в лицо, оказывается, что оно не такое уж и прочное. — МАЙК! Друзья завопили, как с цепи сорвались, но для него это ничего не значило. Он с размаху заехал Рику туда, где должен быть нос, а потом ещё раз и ещё, пока кровь стучала в голове как барабанный бой. Рассверепев от боли и ярости, Рик попытался сбросить его, но не смог, от боли в глазах клубились яркие вспышки, и в отчаянии он начал колотить Майка в живот. Боль, которую Майк почувствует позже, поскольку ярость, которая должна была ослепить его, принесла удивительную ясность: он может дать сдачи. Он больше не обязан терпеть ублюдка, смирение — не единственный выход. Любого человека можно сломать, исколотить до потери сознания. Он сможет защитить себя, он — мужчина. В ушах стоял оглушающий звон, все вокруг отделилось и исчезло: разум, рассудительность. Боль. Он это почувствует потом, все проблемы придут потом, а сейчас — только удовлетворение, и даже эти сбитые до мяса костяшки – не его. — Майк! Нужно бить. Бить ублюдка. Выбить из этого гребного педика все дерьмо. Это он мразь, он виноват. Он все делает плохо. Мразь. Грёбаный гомик. Он, не Майк. — Эй, парень, тише! Внезапно чьи-то руки оттаскивают его назад. Он брыкается и вопит как котенок, которого тянут за хвост. Крепкая хватка не дает вырваться, он начинает дышать глубже и задыхается, воздуха не хватает, но постепенно... голова перестает кружиться, мир становится на свое место, и тогда он видет друзей, видит тело, лежащее перед собой и толпу людей. Когда они успели появиться? — А ну успокойся, пацан! — он узнает голос мистера Кларка, а потом сквозь шум в ушах слышит: — Боже, позовите кто-нибудь врача! Крепкие руки учителя не дают ему дернуться, ярость утихает. Мнимая ясность, одалевшая его в приступе гнева, оказывается фальшивкой, и только теперь он видит картинку целиком: Рик пытается встать, но руки его не держат, все его лицо залито кровью, нос сломан. Люди вокруг смотрят на них с ужасом, и у кого-то отвращение берет вверх над любопытством. Лукас и Дастин глядят на него так, будто видят перед собой совершенно другого человека. Но это не плохо, это не самое страшное. Гораздо хуже то, что как только мир становится полностью ровным, он замечает в толпе Уилла. И это последняя капля. Он вырывается, кричит: «Пустите!» и падает на траву, чувствуя дикую боль в животе. Его рвет едой и кровью, а когда еда заканчивается — слюной и кровью. Кто-то держит его за волосы и говорит: — Тише, тише! Спокойно. Принесите воды! Но это не важно. Каким-то образом все становится хуже некуда, хуже чем год, полгода, месяц назад и даже вчера. Пока он блюёт кровью, рядом с ним валяется парень со сломанным носом. И Майк понимает: на этот раз он перешёл все грани, а его проблемы приняли совсем иные масштабы.

14

Он стоит на учёте полиции, он – плохой сын и ужасный друг. Друзья говорят, что это не его вина, что Рик начал первым, что Майк повёл себя как мужчина. Он просто немного перегнул палку. И именно в этих словах, Майк видит что-то странное. У всех глаза перепуганные, настороженные. Глаза говорят: «Что с тобой, черт возьми, не так?!» То же самое он читает во взгляде матери. Видит осуждение и предостережение в глазах отца, когда они собираются вместе за обеденным столом. Он знает, что Нэнси думает так же, хотя и не говорит ему этого. Они слишком далеко друг от друга, но если бы она видела, чем он стал – она бы разочаровалась в нём. Всё, что его окружает, буквально говорит: «У тебя переходный возраст. Ты слишком агрессивен. Но по факту, ты просто кусок дерьма!» Ты не оправдал ожиданий. Ты бешеный. С тобой точно что-то не так. Да, Майк чувствует это. Осуждение преследует его везде. Он ведь всегда старался быть хорошим сыном. Порядочным, вежливым. Достойным. А теперь ему говорят: «Почему ты так взбесился?!». Теперь он живёт, обманывая всех. Глубоко внутри он гнилой. Он не знает, что чувствует на самом деле. Он обманщик. Притворщик. И ему кажется, что об этом все догадываются. Все знают, что он... Нет. Он не может произнести это вслух, кажется, что рот наполняется дерьмом. Пока он не говорит об этом, всё это только фантазии, догадки. Но произнесённые слова реальны. Как он мог стать таким человеком? Ведь он не делал ничего для того, что испортится. Он всегда старался поступать правильно. Но сейчас всё пришло к тому, что он просто ничтожество. «Я ничтожество, — мысленно говорит он, видя своё отражение. — Я плохой человек. Плохой друг, плохой сын. Я не умею любить. Я обманываю, я лгу. Я кидаюсь на людей. Когда-нибудь все обязательно узнают, что я…» Нет. Слова застревают в горле. Он делает глубокий вздох, взгляд застывает в одной точке. Всё тело натянуто, как канат. Вся его ярость теперь направлена не во вне, а внутрь. Когда-нибудь все обязательно узнают, что этот кусок вонючего дерьма, которого зовут Майк Уиллер – бешеный извращенец. Он не только разбивает людям лица, он ещё и ненормальный, поехавший сукин сын. Урод. Педик. Ему нравятся члены. Чёрт. Майк хочет залезть себе под кожу и сорвать её заживо. Он это заслужил. Ему хочется вырвать себе все ногти и все зубы, заставить себя страдать. Может если поджечь его живьём, весь этот яд выгорит? Майк ненавидит себя, но он не может… Сдерживаться. Он хочет, ведь это так приятно. Ужасные мысли сами лезут в голову. Зря он видел те журналы, лучше бы он никогда не знал, что в них. Теперь он не может сказать себе стоп. Он думает, фантазирует, и это действительно приносит ему удовольствие… Он думает об Уилле, о его красивом лице и крепких руках, о том, как они вместе принимают душ после занятий. Он хочет сделать с ним то, что видел в этих журналах, мысли так и лезут в голову, не дают заснуть, преследуют во снах, а к утру он просыпается со стояком в штанах. Это мучительно. Это... Он чувствует себя животным, жалким похотливым животным, не способным себя контролировать. Но кроме того... когда он думает об Уилле, о своих чувствах к нему — он хочет быть послушным, как на тех фотографиях. Забавно, что Майк Уилер может разбить вам лицо в месиво, но он умеет быть послушным! Ему хочется подчиняться. Ему нравится смотреть на других мужчин в раздевалке, и он может хорошенько подрочить, представляя горячего мужчину из порно-журнала. И это совершенно неприемлемо. Он гнусный обманщик. Он лжет своей девушке, своим родителям, своим друзьям. Его рот постоянно произносит неправду, и Майку кажется, что все видят, как на его лице написано: «Мерзкий, лживый членосос Майк Уилер». Он и без того не лучший сын. Он никогда не был слишком послушным, а теперь его успеваемость на нуле: он, вероятно, не поступит в колледж, все его друзья разъедутся, а сам он, в конечном счёте, останется один на один с чувством вины перед родителями, которые его возненавидят. Майк ненавидит себя. Нет, это не то слово. Это слово ни о чем. Майк хочет задушить, зарезать себя, сделать хоть что-нибудь, чтобы быть нормальным. Таким как все. Чтобы все снова стало, как в детстве. Но так не получится. Он знает, что сломает либо себя, либо людей которых любит. Потому что отражение собственной ненависти он читает и в их глазах тоже.

15

Когда очень долго себя ненавидишь, ненависть становится проволокой, которую наматывают на катушку. Или кишками, которые наматывает на колеса машины – и выдирают эти кишки из тебя. Майк ненавидел себя настолько, что хотел исчезнуть, возвращался со школы и рыдал в подушку как девчонка. Но со временем понял, что если ты ведёшь себя как урод и запихиваешь другим дерьмо в глотку – в собственном сердце дерьма становится меньше. По крайней мере в это можно поверить. Поэтому он заставил себя поверить, что он не несчастный, а замкнутый. И это не потому, что он растерявшийся и потерянный, а потому, что он парень. Мужчине положено быть немного грубым. Конечно, он никогда не пытался стать полным мудаком или дерзким парнем, но вот цинизм отыгрывал отлично. От прежней детскости не осталось и следа, природную чуткость он засунул себе в задницу и почти поверил в то, что теперь он вот такой. Что этот образ всех обманет. Вины перед Джейн он почти не чувствовал. Ведь он любил её сильнее, чем родную сестру, а если очень постараться, глубокое чувство привязанности можно спутать с чем угодно. Учебный год подходил к концу, это был май, дни стояли жаркие, но лета всё равно не чувствовалось. На выходных они собрались неплохо оторваться у Джеффа, Майк знал его мало, но ему хоть раз в жизни хотелось оторваться так, как полагается подросткам. Он и Джейн с собой потащил, пообещав, что шериф Хоппер ни о чём не узнает. На вечеринке они оказались самые мелкие, ни один нормальный взрослый, на самом деле, не воспринял бы их всерьез и не дал глотать эту дрянь. Обычно на таких тусовках и происходит страшное: ты ещё совсем ребёнок, но уже мнишь себя взрослым, твой организм не знает, как он отреагирует на ту дрянь, что подмешали тебе в коктейль. Ты пьёшь – и уже спустя пару стаканчиков ты в дрова. Делать с тобой можно, что угодно. Это хорошо, если ты не девчонка. Майк понял это сразу и старался держать Джейн поближе к себе, не выпускать её из вида. Не важно, что она сильна и у неё есть суперспособности: ты боишься и готов драться, когда чувствуешь угрозу, а здесь тебе мило улыбнуться, нассут в уши, и ты уже весь расслаблен и готов внимать новому другу. Майк не был глуп, но и настолько умён он тогда ещё не был. Его всё бесило: тупая музыка и куча народу, хотелось свалить, но он упрямо играл во взрослого! Кэти Ричардс принесла ему что-то прозрачное в бокале, черт его знает, что он выпил, но горло обожгло так, будто он попытался проглотить ежа, а тот вертелся и лез наружу. Но коктейль сделал свое дело. Он выпил ещё, а потом ещё… А потом его рвало над унитазом и какое-то время он ничего не слышал за гудением в ушах. Так продолжалось бесконечно долго, хотя… Сказать по правде, после он не был уверен, что прошло больше пятнадцати минут. Он умылся, подставив лицо под кран, и на шатающихся ногах вышел из дома подышать прохладным воздухом. Тот вечер ещё был по-весеннему холодным, ветер – пронизывающим, и Майк сидел на веранде, ёжась от холода. Сначала спиртное прилило к его щекам, и он не мог прийти в себя от подкатывающих приступов жара, но на свежем воздухе вся пьянь быстро выветрилась, так что его здорово колотило. Впереди тлели огоньки сигарет: было темно, и Майк не видел, кто это, но голоса были ему не знакомы. После грохочущей музыки казалось, что здесь как в могиле тихо, и он, волей не волей, прислушивался к их разговору: — Ты стебёшь меня? — Честное слово! —… Что, прямо в задницу? Нет, Майк определённо не знал их, и оба они были явно старше. Тот, что стоял слева был ниже ростом, более крепко сложен, но движения очень резкие, подвижные, даже слишком импульсивные. — Думаешь я гоню? — огонёк сигареты дрогнул и погас, парень потушил его кроссовком. Он подошёл к своему другу, и их голоса стали тише. — Чувак, моя малышка тусила с ними. Кевина увезла скорая, а этот второй педик – с вот такими вот выпученными глазами! — Всё умолял поехать с ним. — Кевин Харрис?! Педик?! — Сам в шоке! Я чуть не обделался, когда узнал! Знал же, что он какой-то мутный. Они с тем чуваком часто тусили вместе. Но кто бы мог знать, что он ему ни раз присовывал. — Блин, чувак, прекрати! — шаги захрустели по гравию. Один парень отвернулся и, судя по всему, наклонился над лужайкой. — Что за хрень они набадяжили в эти коктейли, ох, чёрт! Некоторое время было тихо, потом голоса снова заговорили, но сначала тихо, и Майк не мог разобрать их слов. До него доносились только обрывки: —…Я ему больше в глаза смотреть не смогу... и его приятелю членососу тоже. Мне стрёмно с этим педиком просто рядом стоять. Не хочу, чтобы он заразил меня каким-нибудь дерьмом, не хочу, чтобы у меня зубы и ногти гнили… До этого Майк просто сидел в оцепенении. Ему было плохо, знобило, но от всего услышанного тошнота снова подкатила прямо к горлу. Он не хотел, чтобы эти двое заметили его, но у него не было сил бежать в дом. Он встал, его шатало, мир сделал кульбит вокруг него, и Майк перецепился через ступеньку. — Парень, ты чего? Тот, что курил сигарету, заметил его. Огонек сигареты облетел его вокруг, и Майк приземлился лицом в траву. Он не видел ничего, рвотные позывы сводили его с ума, но все, что можно было вырыгать – он вырыгал. Его вело из стороны в сторону, мир вращался будто центрифуга, мозаика, калейдоскоп, но он отчётливо запомнил, как пахла сырая земля после прошедшего дождя.

16

За этот проступок родители очень сильно наказали его. Майк понимал, что не глядя на свой возраст и свою мнимую взрослость, даже не имеет права обижаться. Он полностью признавал свою вину. Уговор был таков, что на весь июнь ему запрещались все виды развлечений, общение с друзьями, а также встречи с Джейн. Конечно, ему было стыдно перед друзьями, но он вполне заслужил это чувство стыда. Учебный год подходил к концу, так или иначе всё это время они пересекались на занятиях и факультативах. После того случая Майк чувствовал себя отвратительно. Он хорошо запомнил тот разговор, их слова царапали его изнутри. Внутри было темно и пусто, там жило какое-то чудовище, темное, похотливое, извращённое, оно высасывало из мира Майка всю радость и отравляло ему жизнь. Те слова напомнили ему, что всё это время чудовище просто спало, оно ненадолго задремало, но никуда не делось. Уже тогда они с Уиллом плохо общались. Майк играл роль порядочного такого сукиного сына: игнорировал его, злил, а потом делал вид, что всё нормально. Слова, услышанные в пьяном бреду, не выходили у него из головы. Но прошло всего пару дней, и он смог вернуться в школу в почти нормальном состоянии. Денёк выдался приятным, они сдавали нормативы, наматывая круги по стадиону. За всё, произошедшее после, Майку будет стыдно до конца жизни. Он сидел отдельно от всех, смутно ощущая вину и скорую разлуку с друзьями. Внешне он заглушал эти чувства, но внутри его всего разрывало от эмоций. Уилл подсел к нему сам, они давно хорошо не общались и, может быть, он подумал, что это повод. Повод помочь Майку, узнать, как у него жизнь. Может быть Уилл видел, что ему плохо, может он и не хотел делать первый шаг к перемирию, но сделал. А Майк всё испортил. Они оба вытянулись на траве, наслаждаясь прохладой в тени клёна. Свет пробивался сквозь крону и скользил по их голым ногам и шортам, и взгляд Майка то и дело падал на коленки Уилла, на то место, где заканчивались его шорты, а потом спускался вниз, к лодыжкам, к стоптанным кроссовкам, к скатанному носку на его ступне. — Ну как ты? — начал Уилл. — Слышал, что с тобой случилось… Он ещё что-то сказал, но Майк боялся даже обернуться и посмотреть на него. Он боялся увидеть его глаза, его лицо, его профиль, он боялся, что если Уилл увидит его взгляд – он всё поймет. Будто у Майка на лице написано: «Ты мне нравишься». Его бросало в жар от того, что они сидели рядом, он боялся случайно прикоснуться к Уиллу рукой, хоть слегка задеть его. Он знал – если сейчас посмотрит на него, то сердце упадёт в пятки, и он раздавит его кроссовком. Боже, почему Джейн никогда не вызывала в нём таких чувств? — Да ерунда всё это. Перебрал немного. Майк говорил намерено будничным тоном. Мол, смотри, вот я какой. Ничем меня не проймёшь. Для меня такие вещи в порядке вещей. Но скрывалась за этим тоном настоящая буря эмоций. Чувства изводили его, он не мог их подавить. Не мог заставить заткнуться. И самое главное, он понимал, что его друг гораздо лучше него самого. Он делает правильные вещи, делает правильный выбор, общается с правильными людьми. — Не стоило тебе туда идти… — Почему это? Ты же там никогда не был. — Знаешь же, что за люди приходят обычно на такие вечеринки. — Пол школы? Уилл усмехнулся. Майк не увидел, а услышал его смешок, но в своей голове он мог представить лицо Уилла точь-в-точь. Эта мысль почти заставила его покраснеть. — Ты не такой, Майк. — Да? А какой я? — Добрый. Майк рассмеялся. Он чувствовал себя беззащитным. Он старательно выстраивал вокруг себя стену, отгораживал свой мир, своего зверя. Он создал образ и поверил в него, но рядом с Уиллом это всё было пустым, а Майк – маленьким мальчиком, жалким, слабым, не имеющим права голоса. Ты всегда беззащитен перед тем, кого любишь, но тогда Майк не знал этого. Тогда он не интерпретировал это чувство, как любовь. — Ну, и там есть неплохие ребята. — Майк… — Что ты заладил? Майк, Майк, Майк! Бесит. Уилл замолчал. Майк почувствовал себя виноватым. А чувство незащищённости и вины делают с человеком самые страшные вещи. Уилл хотел сказать что-то, но передумал. — Ладно, — сказал он, — Хорошо. — Что? — Не важно. Забудь. Не хочешь сходить в кино на выходных? Вроде в прокат выходит парочка неплохих фильмов. — Не хочу, — Майк резко встал. — Извини. Планы с Джейн. — Ясно. Он не знал, зачем сказал это. Он мог просто сказать правду: «Родители наказали меня». Но решил солгать, оттолкнуть Уилла. Всё просто: его уязвлённое самолюбие решило кольнуть в ответ. Странная это была смесь чувств: его тянуло к Уиллу, с Уиллом хотелось быть, хотелось трогать его, слушать, смотреть на него. И эти чувства, такие откровенные и неправильные, делали Майка жертвой: жертвой насмешек, жертвой собственной ненависти. Сидя рядом с Уиллом, он чувствовал себя рабом своих чувств, он принадлежал им, а значит принадлежал ему. Уилл мог сказать ему любое обидное слова, и Майка оно бы ранило до глубины души. К тому же, поскольку он чувствовал себя подонком, поскольку ненавидел себя, за то, что болен – а Уилл был таким нормальным и таким правым во всём, – Майку захотелось защитить себя. Сделать ему больно. Боль – лучший защитник. — Но… Может тогда потом? В будний день. Впереди каникулы. — Не хочу потом, не люблю кино. Он резко встал и пошёл к спортивной площадке. Уилл поднялся с травы и последовал за ним. Под солнцем оказалось очень жарко, но Майк подавил желание вернуться на прежнее место. И мало того, что на площадке было жарко, она ещё и кишела людьми: их одноклассниками и ребятами на год-два старше. — Думаю, что мне пора найти себе другие занятия. — зачем-то ляпнул Майк. Уилл остановился вместе с ним, но остался стоять позади. — Ясно. — сказал он. Майка это ещё больше распалило. — Что тебе ясно? – выплюнул он. — Ничего. Забей, Майк. Оставим. — Нет уж, говори раз начал. Уилл не хотел говорить. Он хотел развернуться и уйти, это было бы правильным решением. Сквозь желание напасть Майк всё так же ясно видел его глаза и испытывал нежность, внутренне он просто умолял: «Уйди, иначе я сделаю тебе больно». — Ладно, — Уилл не ушёл. — Хочешь знать в чём проблема? Ты ведешь себя как сволочь. Ты разрушил нашу партию, нашу дружбу и всё из-за девчонки. Но не это важно. Ты ведёшь себя отстойно, ты издеваешься надо мной. Не хочешь дружить? Так и скажи. В конце концов, что я такого тебе сделал, Майк? Он был прав. Он был прав от первого до последнего слова. Но Майк бы не оставил всё сейчас вот так. Он усмехнулся: — Слишком много чести. Не выдумывай глупостей. — Глупости? — Уилл редко злился. Он привык быть никем, пятым колесом, он привык подавлять свои желания и злость. Майк не часто видел его таким, и сейчас настал именно этот момент. — Ты был для меня всем. Мы были друг для друга. И после этого ты говоришь мне не выдумывать? Не знаю, как ты, Майк, а я всё бы отдал за тебя, поэтому чувствую, когда мне лгут. — Ну так и отдавай! — Майк и сам разозлился не на шутку. Уилл ступил туда, куда не следовало. Он наступил Майку на язву, и зверь внутри него открыл свою вонючую пасть. Он пожирал Майка изнутри, и Майк больше не видел ничего за этой тупой, изводящей болью. — Боже, в чём твоя проблема? Уилл уступил. Отступил на шаг. Его взгляд стал стеклянным: — Лжец. Ты был для меня всем, и я знаю, что тоже значил для тебя не мало. Не знаю, что вдруг случилось, но всё, что ты делаешь – это одна сплошная ложь. — Слушай! — Майк схватил его за воротник футболки. Взгляд Уилла из стеклянного и защищающегося стал испуганным. Майк никогда не поступал с ним так. Майк никогда не угрожал ему. Майк не смог бы его ударить. Никогда. Ни за что в жизни. — Слушай, — повторил он. Его руки напряглись от гнева. Но гнев ли это был? Или страх? — Не лезь ко мне с такими претензиями, ясно? Звучит так себе. Я не ПЕДИК. Хочешь любви и защиты – шуруй в свой собственный клуб голубков, я тебе не девка, чтобы так со мной разговаривать. Уже через минуту Майк понял, что ляпнул. Он впервые в жизни действительно осознал, что слова не забирают назад. Но его руки сжимали воротник Уилла так же крепко. Это выглядело как насилие: в этой ситуации именно он был крутым, но по факту, Майк Уиллер опустился ниже некуда. Внутри всё стянуло узлом. МРАЗЬ. Какая же он мразь. Он оттолкнул Уилла и пошёл прочь. Ему хотелось кричать, хотелось дать себе в рожу, но он мог только идти. Сволочь, чёртов сукин сын. Грёбаный педик. Но даже не это было основной проблемой. Основной проблемой было то, что всё это видела добрая сотня глаз. Всё это слышали и смаковали на свой вкус придурки и любители разносить сплетни. А на следующий день об этом заговорила вся школа. И у Уилла начались настоящие проблемы.