Девочка из ниоткуда 37

Vladarg автор
Реклама:
Гет — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчиной и женщиной
Ориджиналы

Пэйринг и персонажи:
Таня, Александр Савичев/Елена Семиверстова, Павел Ильич Вавилов и другие представители Человечества
Рейтинг:
PG-13
Размер:
планируется Миди, написано 30 страниц, 6 частей
Статус:
в процессе
Метки: Hurt/Comfort Повседневность Попаданчество Романтика Сказка Фантастика

Награды от читателей:
 
Описание:
Девочка из блокадного Ленинграда, везущая на саночках хоронить маму, внезапно попадает в рай, наверное... Этот мир добра далеко отстоит от ее мира по шкале времени. В первую очередь врачи, а потом и обычные люди сталкиваются с маленьким еще, по сути, ребенком другого мира.

Посвящение:
Всем детям блокадного Ленинграда.

Замечательному автору и человеку - Тане Белозерцевой.
Старшенькой доченьке, что борется за жизнь каждый день и младшенькой, что только начинает познавать мир. Любимой жене, без которой у меня не было бы вдохновения и желания писать.

Читателю, за то, что он есть.

Публикация на других ресурсах:
Запрещено в любом виде

Примечания автора:
Это просто добрая сказка. Ни на что не претендую.

Глава 3.

23 ноября 2019, 16:59
Связь прервалась и я, радостная оттого, что все быстро решается, принялась заниматься абсолютно бессмысленным делом — сидеть возле саркофага. Почему бессмысленным? Ну как вам сказать — приборы и кибермозг бокса все равно среагируют быстрее. Но я не могла просто уйти, мне хотелось взять девочку за руку, чем-то поддержать ее. В этот момент со мной связался оператор щитоносных: — Доктор, лейтенант Савичев, безопасность. Я бы хотел попробовать более глубокое погружение, вы как, не против? — Я не против, конечно работайте, лейтенант. Конечно же я была совершенно не против, его погружения, несмотря на всю опасность, давали нам возможность получше понять девочку, узнать ее историю, возможно, чуть приоткрыть завесу тайны над ее появлением. Я открыла экран на своем комме и, воспользовавшись Правом Врача, подключилась в неполный контакт. На экране мелькнули уже знакомые картины, потом застывшими фотографиями замелькали кадры памяти, отматывая время назад… Вот изображение зафиксировалось. Тане 7 лет. Яркий солнечный день, будто озаренный волшебным светом. Рядом идет какая-то женщина, видимо, мать. Она радостно улыбается и что-то говорит Тане. В руке девочки виден огромный букет цветов, в кадр попадает часть одежды, больше всего похожей на какую-то униформу, так как вокруг очень много детей с цветами, идущих куда-то. Наконец появляется цель — красивое здание, в воспоминаниях ребенка будто овеянное чем-то серебристым с маленькими звездочками. Прямо у входа — красное полотно, на котором были заметны буквы, складывающиеся в слова «Добро пожаловать» и — самое главное — «школа». Это же начальная ступень обучения, поняла я. Странная какая, но ведь столько лет прошло! Большая комната, в которой ровными рядами стоят старинные столы, выглядящие так, будто стол и стул — одно целое. Мне неожиданно вспомнилось слово «парта», устаревшее слова рабочего места ученика. Я потом в информатории проверила — действительно, это «парта». Абсолютно неорганизованно дети заполонили комнату и уселись за «парты». Таня сидела на втором ряду в центре, ей были отлично видны ее коллеги и коричневый экран по центру. В комнату зашла молодая девушка, улыбнулась и что-то сказала детям, после чего взяла белый камушек в руку и написала прямо на экране слово «Первоклассник». Парк, полный деревьев и радостно скачущей детворы. Таня идет, держась за руки мужчины и уже знакомой женщины. Наверное, это папа и мама, потом спрошу лейтенанта. Чувствуется, с какой любовью и нежностью смотрят они на нее. Мне самой стало тепло и радостно от этой картины. Потом еще круглая большая штука, с которой свисали веревки со стульями. Дети и взрослые рассаживались на этих стульях, радостно улыбаясь. Девочка тоже была усажена и привязана к стулу, а потом… Сначала медленно, а потом все быстрее, быстрее, быстрее… Все завертелось, закружилось и даже неполный интерфейс передал счастье девочки и радость полета… Я вижу белое здание, возле которого много мужчин, а в окнах женщины, что-то показывающие им. Внимание Тани приковано к окну на втором этаже, где ее мама показывает ей небольшой сверток, а Таня подпрыгивает от радости. Из здания выходит пожилая женщина в белом платье и ворчит. Вокруг много людей в белых одеяниях со странными головными уборами, причем только женщины. Наверное это госпиталь! Летний день, солнце светит ярко, но вокруг как-то не так все, люди все серьезные, печальные, напряженные. Большая толпа собирается вокруг столба с черным раструбом сверху и в этот момент воспоминания девочки будто покрываются серой пылью. Еще картина — идут люди с вертикальными длинными… штуковинами, при ходьбе образуя прямоугольник и шаг делают одновременно. У такого типа ходьбы было свое название, только не помню какое… Иноходь, что ли? Они все одеты одинаково. Напротив Тани присел на колено ее, видимо, отец, одетый чуть иначе, чем остальные. На нем была шапка такая, с козырьком, зеленая рубашка и синие штаны, заправленные в черные высокие. Я не увидела шнурков, наверное они имели какую-то застежку, иначе как же их снимали? Он поцеловал Таню, повернулся и ушел. Почему-то ей запомнился этот момент — уходящий куда-то вдаль отец и толпы идущих странным шагом людей. Изображение затуманилось, потом детские ладошки закрыли глаза и интерфейс передал тоску и страх. Я вдруг поняла — ребенок плачет. От осознания этого факта, я вскочила, случайно отключив интерфейс и хотела уже кинуться к Тане, но тут явил себя голос разума — «Это ее память, это прошлое…» Это было ее прошлым и я ничего не могла сделать. От этой мысли у меня самой слезы навернулись на глаза… Я проверила еще раз состояние ребенка и показания датчиков, кинула взгляд на экран, на котором застыл последний кадр и побежала к лейтенанту. Если мне так… грустно, каково ему?.. Лейтенант Савичев. Меня опять выкинуло, но тут я уже был сам виноват. Меня так сильно поразила сцена прощания девочки с ее отцом, что я не сдержал слез. Картины ее памяти, где-то веселые, где-то грустные, никогда не были еще такими тоскливо-страшными. Таня плакала и я плакал вместе с ней. Ей было очень страшно, даже страшнее, чем в тот день, когда из репродукторов раздалось: «Граждане и гражданки Советского Союза…» Ко мне подбежала Лена, молодая девушка-практикантка, вся в слезах: — Ты как? Ты в порядке? Столько заботы и тревоги было в словах этой юной, еще ничего не видевшей в своей жизни, девчонки, что как-то само собой получилось, что я обнял ее. Она, как ни странно, не сопротивлялась, хотя я нарушил ее личное пространство, напротив, она как-то задушенно всхлипнула и расплакалась. Я не знаю, как надо утешать девушек, поэтому я принялся утешать ее, как утешают маленьких девочек. Тихо рассказывая всякую чушь, поглаживая по голове, давая выплакаться… Наверное, она воспользовалась неполным интерфейсом, поэтому и «поймала», как у нас говорят, частичку переживаний девочки. Так мы и стояли, может пять минут, а может и целый час. Рыдания перешли в фазу всхлипываний, я утер слезы девушки, приговаривая: «Ну не надо, видишь, и так бывает, не плачь, это все прошлое, история…» Девушка, наконец, успокоилась и, словно нехотя, освободилась, отошла на шаг, пробормотав «Спасибо». Повернулась и ушла в сторону блока, а я тяжело вздохнул и снова опустился в ложе. Предстояло просмотреть, как я подозревал, самые сильные и страшные моменты жизни девочки. Война… Мы давно забыли, что означает это слово, а тут речь шла не просто о войне, а о последней Великой Войне, в которой участвовал весь мир и которая велась за выживание русского народа. Никогда больше, ни до, ни после вопрос так не ставился. Да, я знал об этой войне, семейная традиция, но я не мог себе даже представить, через что прошла эта малышка. Терминал замерцал, готовя погружение, а я еще раз бросил взгляд на блок, куда ушла такая добрая девушка Лена. Что-то тепло-непонятное шевельнулось во мне, где-то в груди. Ладно, потом проанализирую, сначала — дело. Мелькнула синхронизация и сразу же меня захлестнуло радостью — передо мной бумажный треугольник с надписями и круглыми рисунками. В рисунках цифры и звездочка, почему-то только синим и черным цветом. Детские ручки, дрожа, разворачивают треугольник, и подносят получившийся лист бумаги с ровными строчками поближе к глазам. «Письмо от папочки» — так называется эта сцена. Радостная Таня, радостная мама и даже малыш тоже улыбается. А потом они пишут ответ и складывают его треугольником — сначала в одну сторону, потом в другую, потом заправляют, пишут «полевая почта номер…» Вот проходит лето, листья желтеют, ощущается тревожно-радостное предчувствие — «скоро в школу». По улицам города идет толпа в чем-то сером, в сопровождении людей, в уже знакомой зеленой одежде. «Пленные враги» — так можно выразить мысли девочки. Злорадство, страх и радость… Сцена, пронизанная тяжелым, как камень, чувством — горе. Случилась какая-то страшная, непоправимая беда. Стол, на столе вскрытый прямоугольный конверт, там всего один лист бумаги с подписями и теми самыми рисунками, которые зовутся «печать». Сквозь затуманенные слезами глаза я вижу часть надписей: «Ваш муж…», «… В бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, прояви…». Плачет мать, плачет братик, плачет Таня, плачет, кажется, само небо — папы больше не будет. Он никогда не улыбнется, не подхватит ее на руки, не… НИКОГДА. Мне очень тяжело пережить эту картину, этот момент потери близкого человека. Но я удерживаюсь, не выскакиваю, у меня у самого… Сирена, постоянная сирена и взрывы, Таня сидит в каком-то помещении, вокруг растерянные, тревожные, печальные лица. Дети, взрослые… А откуда-то сверху доносятся взрывы, громкие, страшные. Земля дрожит и дрожат стены помещения. Сердце замирает, не знаю мое ли, девочкино ли — «а вдруг сейчас стены не выдержат и тогда…» Что будет тогда — я не могу представить. Вдруг люди зашевелились и медленно пошли к двери. Нет больше взрывов, нет сирены, только странный стук — «щелк-щелк-щелк». Таня знает, что это метроном и если он не быстро щелкает, значит — безопасно. Размолотые в пыль стены, лежат тела… Я смотрю глазами девочки и понимаю — это не куклы, эти тела были живыми людьми — молодыми, пожилыми, даже — детьми. Слышен какой-то вой слева, Таня оглядывается, какая-то женщина громко кричит, держа на руках какой-то сверток, с которого что-то капает. И тут я понимаю, что капает человеческая кровь, а на руках, на руках… Громко звенит сигнализация аварийного выхода. Наверное, я сейчас плохо выгляжу. — Что с тобой, парень? Ты как? — Я… — как же хрипло звучит голос! — Я ничего, я справлюсь, не беспокойтесь… Можно воды? Мне подают воду, я пью и бездумно смотрю в свое отражение в стекле блока. Встретился глазами с отражением и замер — волосы будто присыпаны чем-то белым. Что это? Я попытался стряхнуть эту белую изморозь с волос, но ничего не получилось. — Это седина, молодой человек, — откуда-то сбоку прилетела фраза. — Ее так не уберешь. Седина… Странно, я же совсем молодой… Потом обдумаю, я должен завершить свою работу. Я не имею права ее бросить! Бросив взгляд на мирно спящую истощенную девочку, я почувствовал, как у меня сжалось сердце… Терминал уже был готов и я отдался погружению, как будто прыгнул в ледяную бездну. По улицам города бежит древний травмай, а на улицах большие трубы, это «пушки» и «зенитки». Много людей в единообразной одежде, которая называется «форма». Это «бойцы» и «командиры». Их одежда чуточку разнится, но все равно она четко показывает единообразность. Над городом большая раздутая рыбина без плавников, это «дирижабль». Люди с тревогой смотрят в небо. Таня видит это все в окно школы. У нее урок, но думать о уроке не хочется, Тане страшно, очень страшно. Сейчас, вот в эту секунду на город могут упасть «бомбы», несущие смерть. Какие страшные это были века — людей убивали, массово, с неба, с земли, кто бы сейчас мог представить, что это в принципе возможно? Взревывает сирена, все люди, сколько хватает глаз — бегут, бегут к зданиям, на которых написано «бомбоубежище», Таню и других детей быстро собирают и они все вместе спускаются куда-то вниз, ниже уровня земли. Они рассаживаются на скамеечках, и… урок продолжается. А в помещение забегают взъерошенные люди, все больше и больше, но детям не мешают, напротив, слушают вместе с ними. А сирена все не умолкает, она все тревожнее, тревожнее… Сирена сменяется глухим гулом, «у-у-у-у» гудит что-то сверху и раздается грохот. Это «бомбы». Все ближе и ближе, вот сейчас… но нет. Стрекочут «зенитки», глухо бухают «пушки» и кошмарный звук начинает отдаляться… Это была «бомбежка». Люди в помещении пытаются открыть дверь, но она не открывается, начинается паника. Испуганных детей закрывает собой молодая учительница и в этот момент открывается дверь. «Как мама? С ней ничего не случилось?» Таня, не слушая никого, стремглав бежит домой. Их дом уцелел. На лестнице она встречает маму… Видеть эти сцены — безумно тяжело, но кто-то же должен? Снова улица, полуразрушеные дома, люди в форме и без тушат огонь… На улице темно — ни огонька. Это «светомаскировка». Снова день, на улице уже холодно, дети в верхней одежде — «пальтишко», взрослые в плащах. Внезапно слышится «с-с-с-с-с-с-бах!» и часть дома осыпается. Это «обстрел». Крики раненных, машина с красным крестом, суетящиеся люди и увиденное мельком, как что-то привычное, но врезавшееся мне в память раскаленным металлом. На ступеньках лежит девочка лет шести, наверное, в платочке, пальтишке и «штанишках», ее рот открыт, глаза слепо смотрят в небо. Еще полчаса назад она бежала по ступенькам по своим каким-то делам, а вот сейчас, в этот момент ее больше нет. По чьей-то злой воле, по нелепому желанию убивать… Как это можно пережить? Как к этому относиться спокойно? Как?! На мой немой протест из глубин памяти ребенка раздается: «…они хотят, чтобы мы сдались, чтобы нас больше не было…» Люди, выглядящие все более серьезными, плакаты, газеты… «Враг у ворот», «Отстоим город Ленина!»… Все это создает атмосферу тревожного ожидания, сродни ожиданию… смерти. Снег. Повсюду белый снег. Люди с ведрами, санками, спешат по своим делам. Пока еще хватает хлеба, правда, школы уже нет, как нет и учительницы. Хорошо, что не на глазах… Брошенные и еще ездящие автомобили разного вида… Дети, закутанные в платки так, что торчат только носики. Гудок «паровоза». Одежда этих на детях такая же, как и на Тане была, когда ее нашли. Канал изо льда, и которого люди черпают воду. Все сильнее хочется кушать, но Таня терпит. Она отдает часть своего хлеба братику. «Он еще маленький, плачет»… «Суп из клея» — желтоватая жижа в тарелках. Мама смотрит на детей и плачет, когда «братик просит кушать»… Все тяжелее ходить. Становится очень-очень холодно, «братик» все реже плачет, ему трудно жевать, Таня делает ему кипяток и кидает туда кусочки хлеба втайне от мамы, как она думает. Мама заболела, она все реже встает, Таня ходит за хлебом, за водой. Ей тяжело одной нести ведро, помогает дворник — «дядя Саша». Однажды она находит его рядом с парадным, с лопатой… На следующий день заснул Миша. Таня сказала маме, что Мишу забрали в больницу, а сама, на саночках, повезла братика на последнюю прогулку. На кладбище много плачущих людей, много свертков, которые означают тела — большие, маленькие и совсем крошечные. Много, очень много маленьких тел, завернутых в простыни, пододеяльники, куски ткани… Невообразимо много! Таня идет домой, за ней скользят санки, по дороге она видит «заснувших» людей. Эта картина ей уже приелась и стала привычной. Холод и голод всегда вместе с ней. Маме все хуже, девочка понимает, что ей никто не поможет. На завод такую кроху не берут. Таня пытается отдавать маме свой хлеб, старается поддержать, растормошить ее. Сегодня Таня поняла, что мама умирает. Она оделась и медленно, потому что быстро не могла, пошла в булочную. «Что тебе, девочка?» — «Отрежьте мне еще хлеба, пожалуйста, вот талоны, хоть что-нибудь, у меня мама умирает!» И столько было боли в словах ребенка, что продавщица дала ей еще хлеба… Но когда она пришла домой. То увидела, что печка потухла, а мама… мама…. Мама!.. Все померкло перед моими глазами. Я ощущал только жуткий, беспредельный холод и боль…
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.
Реклама: