Дети миллениума

Многие говорят, что весна – время любви. Время для самого прекрасного чувства на свете. Время признаний и разбитых надежд. Время пошлых засосов на улице. Розы и сердца. Купидоны и стрелы. Поцелуи и сцепленные руки. Вместе. Вдвоем. Пара. Эрик говорит, что весна – время обострения психических заболеваний. – И осень тоже. – добавляет он. Мы стоим на мосту – Эрик и я. Смотрим вниз, на лед, который уже начал трескаться. В небе летит самолет. Птички поют. Чудесное, в общем, утречко. Но не для меня. – Не расстраивайся так. – Эрик облокачивается на перила и говорит: – Все заканчивается. Я не смотрю на него. Для меня все эти россказни про скоротечность бытия – хрень собачья. Изломанность и декадентство – в жопу все. Меня это раздражает. Я один и ничто не может меня утешить. Я всегда буду один. Никто меня не полюбит. – Когда тебе было три года, несколько человек захотели взорвать целый мир. – внезапно начинает Эрик. – Они угнали четыре самолета и убили почти три тысячи человек. Меня не волнуют три тысячи человек. – Они врезались в небоскребы со скоростью семьсот километров в час. Как будто мне не плевать. – Были люди, которые опоздали на работу в тот день. Заболели. Стёрли ногу. Они рассказывали, как счастливы, что не потеряли свою бесценную жизнь. Моя жизнь и даром никому не нужна. – Если я скажу, что люблю тебя, тебе правда станет легче? Мне не нужны обманные признания в любви. Завядшие розы и пьяные купидоны. Поцелуй с привкусом безразличия. – Пошел в задницу. – я разворачиваюсь, чтобы уйти, и его "у тебя обязательно все будет хорошо" царапает мне сердце. *** – Вы дураки или как? Мы с Катей топчемся на льду, как пингвины. Лед трещит – глубоко и звучно, и это не предвещает ничего хорошего. Всякий в здравом уме это поймет. Всякий, но, похоже, не мы. Мы ж особенные. Дети тысячелетия, как-никак. – Долбанутые. – фыркает Илюха, глядя на нас. Немного об Илюхе: этот спокойный очкарик именно тот человек, которому ты позвонишь, если вляпаешься в дерьмо. – Согласно моим расчетам, вы провалитесь где-то через три и семь десятых метра, – говорит Костик. Немного о Костике: это человек, который может изобрести новую бомбу. – Да ничего мы не провалимся! – Катя осторожно идет за мной по кромке льда, и ее теплая рука лежит у меня на плече. Она жмется ко мне, и я счастлив: наконец-то чувствую, что не один. Немного обо мне: я тот дурак, который сделает все наперекор. "Не шатайся где попало," – говорили родители. "Я надеюсь, вам хватит мозгов не ходить к воде," – сказала учительница. "Пожалуйста, не лезьте на лед," – попросил Эрик. В итоге мы – я и Катя – торчим непосредственно на льду с риском провалиться и утонуть. Скажи нам "не прыгайте с крыши" – мы бы, наверное, прыгнули. Хотя у нас уже есть одна прыгунья. Её коронный номер – прыжок с тринадцатого этажа. Я не ходил на похороны. Нет, мне не было тяжело. И нет, я не особо переживал. Просто еще один мертвый человек, которого я плохо знал. Я видел-то её пару раз. Я запомнил, что у неё красивые, накрашенные красным пухлые губы. Я так и сказал Кате – что помню только её красную помаду. Я и сейчас помню только эту помаду. – Эрик звонит. – Катя шепчет мне на ухо, и я забираю у неё телефон. Мы шагаем вперед. Лёд сам себя не перейдет, знаете ли. Мы не проваливаемся. – Ладно-ладно, вы абсолютно чокнутые, – на берегу Илюха отдаёт нам деньги, и мы идем в Мак. – Спорить на то, что ты не провалишься – надо иметь яйца. Он плюет на дорогу, как взрослый, и с уважением смотрит на нас. Я стараюсь выглядеть невозмутимо. Катя морщит нос, и говорит, что это испытание не пройдет только слабак. Я сразу сдуваюсь. – ВАС ПРОСТО НЕВОЗМОЖНО ЗАСТАВИТЬ ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ! – орет классуха на следующий день, когда мы пишем объяснительную директору. – ЧТО ЗА ИРОДЫ НА МОЮ ГОЛОВУ! Она маленькая и кричит, как бешеный хорек. Я выше её, но я боюсь эту женщину. Я вообще ненавижу, когда на меня кричат. Крик вгоняет меня в ступор. Классная повторяет и повторяет, какие мы непослушные. Я думаю, что заставить нас проще простого. Нам бы и в голову не пришло лезть на льдину, если бы нас не пытались удержать. Девочка из соседней школы не нанесла бы 50 ножевых другой девочке, если бы одноклассник не взял её на слабо. Я бы не стал резать себе руки, если бы мне не внушили, что это требует огромной выдержки и самоотверженности. Нами так легко управлять. Если встретить подходящего взрослого, в 15 можно стать смертником. Самоубийцей. Сектантом. Верующим. Кем угодно. Я вот чуть не стал трупом с раздутыми легкими в ледяной воде. – Пошли вон. – говорит классуха, и мы убираемся из кабинета. Её знаменитое "пошелвон" игнорировать опасно. Это может закончиться рукоприкладством, а ударить женщину в ответ я не могу. Не потому что я – мужчина, а потому что она снова начнет кричать. Мы идем домой – не к себе, конечно, а к Эрику. Катя пожалуется ему на классную, а я промолчу, будто это меня не волнует. Мы выпьем чай, глядя, как Эрик курит, а потом кашляет кровью. У Эрика рак легких. Эрику осталось совсем недолго. Он расскажет нам, как ценна жизнь и какие мы дурачки. Он расскажет, как вредит курение. Он расскажет, как падали самолеты или ещё что-нибудь. Я еще много чего не знаю. Если весна – пора любви, то нечестно было отбирать моего любимого человека.