Вспышка, удар и конец 17

Джен — в центре истории действие или сюжет, без упора на романтическую линию
Видеоблогеры

Пэйринг и персонажи:
Михаил Кшиштовский/Руслан Усачев, Михаил Кшиштовский, Руслан Усачев
Рейтинг:
PG-13
Размер:
Мини, 7 страниц, 1 часть
Статус:
закончен
Метки: AU Hurt/Comfort Ангст Временная смерть персонажа Драма Дружба Нецензурная лексика Повествование от первого лица Техногенные катастрофы Показать спойлеры

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Самолёт заходит на посадку. И вот я здесь – встречаю новый день в городе бесконечно изящных, но небрежных исторических памятников. В городе, который Рус считал своим, и который никогда не станет таким для меня. И мне пока не больно, а только непонятно. Он реально умер что ли?

Посвящение:
Временной (ай хоуп соу) смерти Кшиштана посвящается

Публикация на других ресурсах:
Разрешено копирование текста с указанием автора/переводчика и ссылки на исходную публикацию

Примечания автора:
Будьте бдительны, тут не чувствуется новогодняя атмосфера, но она есть.
А вообще на фэндоме почти нет джена, я расстроен и работаю над этим пробелом.
POV Миша
1 декабря 2019, 16:29
Самолёт идёт на взлёт, я слышу звук ускоряющихся по полотну колёс, вижу, как мимо всё быстрее проносятся московские пейзажи и чувствую, как в мою голову заползают противные мысли. - В будущем будет очень холодно, - вот что я отвечаю на туманные попытки сознания выяснить что нас ждёт дальше. Его это не заставляет заткнуться, как не заставило бы никого здравомыслящего, поэтому остаётся утешать себя мыслью, что я психически здоров. Но это не то, что сейчас может меня порадовать. Я ничего не знаю о судьбе лучшего друга и не уверен хочу ли знать. Иногда лучше жить в неопределенности, чем закрыть белой простыней надежду. Ожидание тянется как невкусная жевательная резинка, которую ты жуешь скорее из чувства долга к потраченным деньгам и кривой татуировке внутри. Иногда я думаю, а может я весь - это безвкусная обёртка, внутри которой откровенная дрянь? Но не сегодня, сегодня я весь наполнен ещё большим дерьмом - российскими новостями, которыми старательно добиваю себя уже четвёртый час подряд. В качестве сухой выжимки: «В 03.15 потерпел крушение самолет компании "Sails airlines", выполнявший рейс "Питер-Москва"». Но я с мазохистской настойчивостью продолжаю изучать сохранённые в браузере страницы и вчитываться в бесполезные, а может и выдуманные, подробности. "Вероятность найти выживших оценивается экспертами как минимальная". "Очевидцы сообщают о найденных останках тел, разбросанных по периметру поля в трёхстах километрах от Санкт-Петербурга". И из более жуткого: "На борту самолета, выполнявшего смертельный рейс, находился известный видеоблогер - Руслан Усачев". Я летал этим рейсом сотни, а может и больше, раз. И никогда не задумывался, что он может стать моим последним. Или последним рейсом Руслана. Потому что это слишком далеко и нереально. Самолёт потряхивает на яме. Может раньше я бы ссыканул, а сейчас... После сотни посадок и взлётов не только в развитых странах, но и в странах третьего мира, где, того и гляди, ты вместе со своим креслом провалишься сквозь ржавый пол. После всех сезонов «Расследований авиакатастроф», которые я залпом пересмотрел несколько лет назад. Рус ещё сказал: «National Geographic всё слишком романтизирует. На деле такая реалистичная реконструкция: вспышка, удар и конец». Значит всё так и было, да? Всё читается как предсказуемый сценарий, но, если подумать, то всё так и должно было закончится. Не для меня - вечно мечущегося, сомневающегося и сверхтворческого, а для Руслана - полного энергией до самых краёв, готового пахать хоть круглосуточно. Это как-то... грустно? Но по законам сценарного жанра. Ко мне подходит милая стюардесса. Объективно милая. Летал этим рейсом сотни раз и никогда в бизнесе. Сегодня мой дебют. - Будете завтракать? – осторожно интересуется она. Очевидно, я выгляжу не слишком приветливо. Мотаю головой. Обычно пара фанатов, которые попросят совместную фотку - даже приятно и не утруждает. Но сегодня даже один взгляд способен нарушить моё напускное спокойствие. Потому что сегодня – я не тот человек, который способен скривить губы в улыбке. Люди бизнес-класса - совсем другие. Им или непозволительно знать кто ты или неинтересна фотография с тобой. Они знают цену твоей частной жизни (не то что Конституция!) размером с надбавку на билет в бизнесе (не за меню, мягкое кресло или красивую стюардессу). За окном начинает светлеть. А ещё десять часов назад я летел в Москву из Будапешта, отмахиваясь от идей Руслана и охотно разделяя полусонное состояние Кира. А теперь - вот он я. В «бизнесе», один у окна, наблюдаю за оттенками предрассветного неба. В самолете на пути в Питер: к Спуну, Джарахову, Усачеву. Последнее под вопросом, но хотелось бы верить. Я громко выдыхаю. Как-то всё глупо. Ну должна была же существовать какая-то неочевидная отсылка к тому, что произойдёт? Типа Рус скажет на прощание что-то необычное. Или я что-то почувствую. Но… он, как и всегда, перед тем как исчезнуть за дверьми трансфера, кинул: «Бывай». Кир и я отправились по домам, предварительно условившись в ответ кинуть Руслана в ЧС за его неуёмную энергию, а Усачев ждать посадки на свой рейс. Дома меня терпеливо ждала кися, которую сестра завезла днём, и показательно громко заурчала, направляясь к миске. Я кинул чемоданы в коридоре, а свою тушу на диван. По привычке залез в новостную ленту, но это был не тот режиссёрский ход, когда я узнаю о крушении. Поэтому спустя минут десять я отправился в душ, а вернувшись, соорудил себе поздний ужин из того, что нашёл в холодильнике. Не худшее, и не лучшее, что могло ждать меня дома: кися, душ, еда. Время подходило к часу ночи, и я завалился спать с включённым для фона телевизором. Которого бы вообще не было в квартире, не будь она съёмной. В четыре утра в моё сознание врывается посторонний звук, который никак не вписывался в сюжет сна. Мелодия будильника? Нет. С недовольным кряхтением я продрал глаза и начал рыться в месиве из одеял и подушек. Телефон быстро находится: 4.23. Мелодия вызова. Спун. А вот это тот режиссёрский поворот. - Бля, чувак, включи новости. Но Даня как чувствовал, я перевёл взгляд на кадры на экране: горит самолёт. -Ну и чо? – бормочу я. Ну потому что реально, я тут при чём. Спящий. В 4.30 утра. - Блять, Миша, это самолёт Усачева. Он полетел на нём? Полетел ли Руслан на самолёте… Откуда я знаю? - Ну он зашёл в трансфер…и всё? - Ну нахуй, я его встретить должен был. Я молчу. И думаю, что мне снятся весьма херовые сны. - И что? – тупо переспрашиваю я. - Да ебу что, всё я пошёл свои источники пробивать. По тем же источникам Спуна тела и, если очень повезёт, выжившие будут доставлены в морги и больницы Питера. Самолёт заходит на посадку. И вот я здесь – встречаю новый день в городе бесконечно изящных, но небрежных исторических памятников. В городе, который Рус считал своим, и который никогда не станет таким для меня. И мне пока нихуя не больно, а только непонятно. Он реально умер что ли? Потому что это очень схоже с тем сценарным ходом, который произошёл почти годом ранее. Когда всё схлопнулось в одной точке: типичная российская погода, которая всегда так неожиданно приходит в конце декабря, предновогодняя расслабленность всех ответственных и уполномоченных за уборку снега и моя пустая квартира, в которую Руслан ввалился всего через два часа после расставания в аэропорту. - Ого, а ты быстро соскучился! - Всего-то понадобилось посмотреть на табло в аэропорту, - пожимает плечами Усачев. И я так и вижу нас снова, словно застывших в этой точке: перебрасывающихся ленивыми фразами под «Пятый элемент», прерываемый рекламой каждые пять минут. Нас, оценивающих глинтвейн, заботливо купленный Русом, примерно на троечку, и то из десяти. Нас: вроде уже не молодых, но наверно ещё и не старых. И, хлоп, спустя год: я уже не провожаю Вихлянцева в аэропорт. Я один регистрируюсь во «Внуково» и, так кстати, вспоминаю про Кира. На часах чуть больше шести утра, и я набираю ему сообщение поразительной точности: «Если не хочешь ебануться, не читай новости, я в Питере». Не знаю, что я хотел ему этим сказать, но я вроде как выполнил дружеский долг по информированию. Есть такая обязанность у граждан РФ? И, хлоп, я наблюдаю за другой «обязанностью» граждан РФ – вставать до полной остановки самолёта. Этот закон действуют даже, и особенно, в бизнесе. Я один сижу и чувствую себя как полнейший идиот. Последним выхожу из бизнеса и быстрым шагом иду по телетрапу в здание аэропорта, набираю Спуну. «Чувак, мы с Катей сейчас носимся по больницам и другим «крутым» местам, оставайся в аэропорту на всякий». На рациональный вопрос, на какой «всякий» случай, ответа нет. Потому что всё вокруг иррационально. На часах 07.45, и я опять обновляю ленту. «Сообщается о выживших в крушении самолёта под Питером». И сначала я аж подпрыгиваю от радости, а потом вдруг замираю с подозрительным вопросом: «Но где же они тогда?» И в противовес резкое новостное: «Списки выживших появятся после их регистрации в учреждениях города». В Пулково, как и всегда, многолюдно. Но с той лишь разницей, что обычный монотонный гул сейчас болен: из одного конца зала я слышу истерический смех, а из другого – плач. Всё происходящее фиксируют репортёры. Меня передёргивает от количества людей. Я нахожу место между колонной и стеной и ныкаюсь туда. Социофобность в степени гугл. Кручу в руках смартфон, зачем-то набираю Руслана, но абонент, конечно, недоступен. Спасибо, милая женщина. Руслан так давно стал частью жизни, что странно думать о том, что она может продолжиться без него. Мне не даёт покоя мысль: я должен был что-то почувствовать. Почувствовать, что то расстояние, которое обычно разделяет нас, в этот раз стремительно увеличивается. Но я… здесь. А Руслан нет. Вывод очевиден: нет у нас никакой связи. Получается, гигабайты переписок, эфиров, мемов, видео, фильмов, шоу, телефонных переговоров – всё это будет романтизировано в «Расследовании авиакатастроф»? И как я сейчас сижу в аэропорту, бездумно смотрю на его контакт в смартфоне, и хочу что-то ему сказать. Но что? Надеюсь, сценаристы ответят. И чем дольше я рассматриваю сотрудников полиции, пассажиров, репортёров, я понимаю, что может Усачева никогда и не существовало для меня на самом деле. Моё больное сознание, породившее лучшего друга. Давай забудем, что он был, да? Ну нахуй, больненько. Я начинаю листать фотографии с последних съёмок в телефоне. Какие из них разойдутся на памятные статьи? На какие я буду с самым-хуёвым-в-мире ощущением смотреть через день, месяц, год? Дед слишком стар для его дерьма. Через полчаса кто-то истерично вскрикивает в другом конце зала. И я сразу разгадываю этот твист - появляются списки выживших. Ненавижу эту раскадровку, потому что я не вижу следующего предложения, где написано о том, есть ли там имя Руслана. Вместо этого я выбираюсь из импровизированного убежища, ищу стойку информации, нахожу огромную толпу людей и ещё куча-куча ненужных действий, прежде чем увидеть сам список. Я скольжу глазами по огромному столбцу имён: Саркасян, Сулунцев, Тягачев, Фархузов; пока меня со всех сторон пихают локтями другие люди. Конечно, легко толкать деда! А буква «У» уже была? И только с опозданием на несколько секунд я понимаю: «Пам-пам». Усачева в списках нет. Я перечитываю список с начала и до конца ещё три раза, но он не меняется, как можно было этого ожидать. А что делать дальше? Я ебу. Я механически возвращаюсь к тому месту, где сидел до этого. Наверно нужно набрать Спуну, но дохуя тянет в районе груди, и я вряд ли смогу говорить. «Алло, Спун, Усачев сдох», так что ли? Блядь, ну как так-то? Я порываюсь ещё раз вернуться к спискам, но сил встать нет. Вместо этого, я открываю ВК и смотрю на последние голосовухи Руслана, но не нажимаю на «плэй», а просто пялюсь на надпись «был в сети в 01.45». Я знаю, что услышу, если нажму: «Миша, солнышко, ты где ходишь? Мы как бэ… заебались ждать». На что мной были отправлены факи, галочки и восклицательные знаки. А теперь жду я. Людей с травмами лёгкой степени тяжести привозят в аэропорт, чтобы не нагружать больницы. Синяки, ушибы, ссадины и бесконечная радость встречающих – вот что я вижу в следующий час. Но у меня нет сил не то, чтобы поднять голову, я даже дышу через раз. Мне звонит Спун. Три раза. И я сбрасываю. Тоже три раза. Я просто не могу ещё раз услышать от него: пакуй манатки и езжай в центр, мы тебя встретим. И никакого упоминания Руса, будто я ещё не знаю. Но я знаю. И с каждым новоприбывшим выжившим, радостными аплодисментами вокруг, мне всё хуёвее. Девятый круг ада – смотреть как все аплодируют твоему погибшему другу. Мне некстати вспоминается период нашего «необщения» пять лет назад, и эта ёбаная пустота внутри. Вот что я опять чувствую. Пустоту. Но окей. Наверное, так не будет всегда. Наверное со временем, как и тогда, ощущать её станет настолько привычно, что я пойму – если я умру, ничего не поменяется, меня и сейчас почти нет. С дельтой на то, что тогда мы возобновили общение. А сейчас… А сейчас, я встаю на затёкшие ноги и выползаю из своего убежища, фиксируя как репортёры кидаются за премиальными сюжетами к выживших. Мне кажется, я уже почти на мизансцене, с тем отличием, что я не знаю какой должна быть достойная развязка у всего этого. Мне на голову падает плохо закреплённое стекло с обшивки аэропорта? Я отматываю назад таймкод с помощью маховика времени, отнятого у Уотсон? Или… я просто ухожу в никуда. Я подхожу ближе к месту, на котором собираются выжившие пассажиры. Я не знаю, что именно я хочу сделать, но боль внутри меня явственно говорит о том, что это конец. Наверное, хочу довыжать себя настолько, что просто упаду здесь без сознания. Грудь больно сдавливает. Ну шо, Мишань, время инфаркта? Родственники, друзья, сами пассажиры, репортёры, врачи и сотрудники полиции смешались в один разномастный комок, а у меня перед глазами начинает рябить. Кружится голова. Ну… чтож, не самый плохой сюжетный поворот. Можно закончить сцену на месте моего падения. Я наощупь нахожу дверную ручку у себя за спиной и облокачиваюсь на неё. Но через секунду эта дверь со всей силы ударяет меня по затылку так, будто стремится вытрясти из меня последние остатки самообладания и ясности сознания. Это получается на сто процентов. Я машинально выставляю руки вперёд и падаю на колени со смачным выдохом, не в силах даже выматериться. На глазах появляются слёзы, белый пол перед глазами рябит светом отражающихся ламп. И вот он я. Тридцатилетний мужик, на карачках, готовый сдохнуть прямо здесь. Я тоже одна из жертв упавшего самолёта. «С Вами всё?..», - видимо я выгляжу настолько плохо, что человек позади меня даже не заканчивает фразу, но и похер, во мне мгновенно разгорается ярость. Ну нахуй такой сюжетный поворот! Я со всей дури бью рукой по полу со смачным: «Блядь», - и вскакиваю на ноги, разворачиваясь к человеку, открывшему дверь, с желанием уебать ему. Но не успеваю как следует замахнуться, как он сбивает меня с ног и тянет на себя. «Вот же сука», - думаю я, готовясь приземляться после его броска, но вместо этого он просто крепко удерживает меня. - Сорян, Мишань, я не хотел, - сквозь смех извиняется он. Чо? Сначала я чувствую запах его одеколона, которым к концу съёмок насквозь пахнут все мои и вещи Кира; потом чувствую, как он похлопывает меня по спине и затем, наконец, немного подаюсь назад и таращусь на него: синяк на переносице, какие-то ушибы, царапины, потёртости. - Не смотри на меня так, чувак, мне уже тридцать и я выживший! - смеётся Усачев. Я пытаюсь понять, не сдох ли я от удара дверью по голове, в то время как Руслан выпускает меня из объятий и тормошит за плечо: - Алло? А я? Мне кажется, что за последние сутки я прожил больше тридцати дней, половина из которых прошла в ГУЛАГе, а теперь я вышел на свободу: с пустым взглядом, холодными руками и ложными надеждами на социализацию и пытаюсь научиться дышать. - Рус, мне кажется, я сегодня сдох, - бормочу я, сжимая его плечо, а под ногами ходит пол. И только успеваю констатировать: я теряю сознание.