our love.

у юнги внутренняя пустота расширяется, увеличивается, становится настолько огромной, что парень просто не знает, как остается жив, ведь будь она физических размеров, его бы просто разорвало. но именно такое ощущение у него все это время. его разрывает. не от того, насколько сильно он себя ненавидит, не от того, что дохуя проблем, не от ссор с друзьями, нет. от потери любимого человека. априори банально, потому что это жизнь. здесь либо обретаешь, а затем теряешь, либо наоборот. все равно один хуй — проебешься. вот и юнги, видимо, проебался, когда полностью себя к чонгуку привязал, находясь с ним сутки напролет. знал, что нельзя, что давить не на газ, а на тормоз нужно, просто запретить себе, пережить, пока все не стало серьезным, а там, черт возьми, хуй с ним, с этим чонгуком. вот только сейчас уже поздно, чон этот у него в сердце, по венам, хуй знает, где еще, а из мыслей не выходит совсем. он ушел. простой сюжет, ничем не отличающийся от банальных рассказов, песен, книг и фильмов. просто его теперь нет, он где-то далеко, возможно, счастлив, возможно, нет. юнги не знает, но хотел бы. теперь уже поздно что-либо менять, поздно пытаться вернуть что-либо, поздно бежать вперед, потому что теперь есть только "стоп" точка. и юнги на ней застрял. ему вперед без чонгука не хочется, назад — тоже, потому он просто стоит, застрял, это мертвая зона, такая же мертвая, как и все то, что было в юнги. у него болит ужасно, катастрофически жжется в области сердца и желание скорее сдохнуть увеличивается, растет, мысли все сжирает и не дает покоя. юнги труслив, он бы не стал, но думать об этом стало чертовой привычкой, которую чонгук когда-то из него вытащил. вот только теперь вытаскивать некому, теперь есть только одиночество, сигареты и голод по человеку, которого больше нет рядом. которого больше никогда не будет рядом. — не уходи, чонгук. не уходи, — юнги комкает простынь, сжимает в кулаке, старается зарыться глубже под одеяло, потому что эта ночь холоднее, чем обычно, потому что теперь никто не согреет, теперь он один в этой постели. ему снится, как чонгук улыбается, шепча в трубку, что останется и никуда не уйдет, но утром, поняв, что это был лишь сон, мин валится с ног, отсиживая добрых три часа с пустым взглядом, устремленным в стену. ему больно. действительно больно, и это чувство вгрызается в плоть, ребра ломает и сердце сжимает огромными лапами, твердит, что мин доигрался, проебал все, что только мог, а сам парень поддается, соглашается и выкуривает три подряд, потому что без чонгука нихуя не нужно, потому что чонгук ушел и не вернется, а жизнь без него — ад в самом красивом, изящном виде. жизни без него нет, и не будет никогда. — эй, зай, — шепчет, юнги вслушивается, — спи крепко. и он засыпает, действительно спит крепким сном, не желая просыпаться. никогда. голос чонгука отправляет его в долгий, сладкий сон, из которого он не хочет возвращаться в реальность. потому что реальность — это прокуренная квартира где-то на окраине города, пустые бутылки из-под дешевого алкоголя, бесчисленное количество окурков в пепельнице и пустота. холодная, пугающая, такая, что ее ничем не заменить, никем не затмить. юнги с ней не справится, сидя в этой клетке из боли, а по-другому теперь никак, по-другому теперь не существует. ведь без чонгука юнги не выживет, ведь без чонгука юнги не существует от слова совсем. его будто и не было вовсе. только вот.. чонгука или юнги?