Bad boy

      Сокджин размазывает по лицу помаду. Очередная из его девочек решила, что будет весело накрасить ему губы, пока он валяется в отключке. В небольшой квартирке на окраине города пахнет сигаретами и крепким алкоголем. Сокджин не выбирал это место долго и тщательно, не смотрел близость магазинов или чего-то ещё. Просто в какао прилетело сообщение от одного приятеля, и Сокджин, не раздумывая, ответил «да». Хорошим квартиросъемщиком его не назовешь. Он не соблюдает чистоту, тишину, тем более, и, в принципе, ему похуй, как выглядит эта конура. Парочка грязных чашек обитают у ноутбука на постоянной основе, вещи стопкой валяются на дешевом стуле, прихваченном между делом у кого-то из знакомых. Эту квартиру даже холостяцкой можно назвать с натяжкой — притон какой-то, где страшно открыть шкаф, ведь вывалиться оттуда может все что угодно. Иногда Сокджин убирается или это делает очередная его пассия, в надежде остаться здесь подольше. Но общая картина от этого сильно не меняется.       Ведя асоциальный образ жизни, Сокджин умудряется хорошо выглядеть, видимо, работают гены, по-другому и не объяснишь. Именно из-за внешности он научился держать удар, а после и щедро раздавать их, разбивая в кровь костяшки. Смазливое личико принесло ему, в конечном счете, больше проблем, чем пользы. С другой стороны, он не протирает штаны в каком-нибудь офисе, чаще скачут на нем, осыпая давно приевшимися комплиментами.       Сокджин зачесывает волосы назад, обнажая лоб, и пинает дрыхнущее на кровати тело, запакованное в безразмерную толстовку. Сокджин щепетильно относится к своей постели, поэтому тело скидывает — и так нормально. Оно вздыхает и продолжает спать уже на полу. Облизывая пересохшие губы, Сокджин достает сигарету, вспоминает события прошедшего вечера. Можно сказать лишь одно: было весело. Он вытирает крышку ноутбука от помады чьей-то рубашкой и добрых пару минут ждет, когда техника запустится — походу опять чем-то залили. Этой любительнице оставлять следы Сокджин не перезвонит, он, в принципе, никогда этого не делает. Недостатка в обществе не испытывает, в квартире частенько кто-то зависает.       Когда он наконец вылезает из своего жилища, уже один, без компании, прямо на лестничной площадке стоит мальчик лет шести. У него в руках большая сумка, на голове бейсболка, а из-под густой чёлки сверкают серьёзные, взрослые глаза. — Здравствуйте. Вам уже лучше? — спрашивает ребёнок, обернувшись на Сокджина. И со всей непосредственностью продолжает: — Вы и ваша тётя ночью так кричали. Папа сказал, что вы болеете и вам плохо. Вы ходили к врачу?       Их квартиры разделены друг от друга лишь стенкой, а через балкон вообще можно без труда перейти в гости, достаточно лишь перешагнуть перила. Сейчас лето, в это время года многие спят с открытыми окнами, так что о том, как Сокджину ночью было «плохо», кажется, слышал не только маленький сосед, а весь дом. Тот ухмыляется, поправляет волосы и опускается перед мальчишкой на корточки. — К врачу не ходил, но мне уже лучше. Про тетю не знаю, она еще утром свалила, — Сокджин посматривает по сторонам. — Слушай, малец, а у тебя пожевать ничего нет? С вечера толком не ел.       Мальчик мотает головой, а из соседней квартиры вываливается его отец, с видом победителя страшного существа, и держит в руках ключи от машины как награду. — Нашёл! Ой… — он меняется в лице. — Добрый день. Идём скорее, Чонгуки, опаздываем уже! — До свидания. Не болейте, — ребёнок кланяется Сокджину и, взяв отца за руку, уходит вниз. — Спасибо за заботу! — доносится им вслед.       Сокджин с минуту мнется на лестничной площадке, вспоминая, куда он вообще собирался. Голова трещит, во рту сухо и ужасно хочется курить. Соображалка в такие моменты больше похожа на улитку в бешено вертящемся колесе — ничего не ясно. Позывы желудка напоминают о еде, и Сокджин тащится в ближайшую забегаловку ради острых куриных крылышек. Он закидывает ноги на соседний стул и прикидывает, куда потратить сегодняшний вечер. Денег осталось впритык, а значит, надо опять проситься к Хосоку на подработку в бар. Сокджин особо не шикует, разве что еда. Хотя и ее, и выпивку его гости частенько притаскивают собой, скажем так, приносят дары во славу компании. С соседями Сокджин не общается, и самое лестное, что ему приходится слышать: «С таким лицом мог бы и нормальную работу найти». После чего обычно следуют перечисление его недостатков и стандартные штампы. Сокджин мило улыбается девушкам за соседним столиком и, недолго думая, предлагает приятно провести вечер.       Намджун с сыном в это время уже вернулись домой с целыми сумками еды от бабушки. Маленький Чонгук серьёзно предлагает отнести еды больному соседу — он же просил, на что Намджун отвечает, что тот уже взрослый и, наверное, уже поправился. Сосед переехал к ним недавно, и на то, что ему не будет «плохо» каждую ночь, Намджун искренне надеется. Ему же тоже нужно спать. Хотя чаще всего по ночам он работает.       Когда Сокджин добирается до дома, квартира уже не пустует. В состоянии кокона на кровати валяется Хосок, видимо, его смена в баре закончилась. Домой он не идет, потому что там матушка, вечные нравоучения и мелкие спиногрызы, они же сестры, которым от Хосока нужна только наличность.       Почувствовав довольно сильный толчок от хозяина квартиры, глаз он всё равно не открывает. — Отъебись, Сокджин. Я помню про кровать, у меня есть плед, — Хосок демонстрирует зажатый в руке кусок ткани. — Живи, — Сокджин слишком сыт, чтобы возмущаться. — Вообще странно, — Хосок все же садится на кровати и смотрит сонно, но с искрой осознания. — У тебя чуть ли не каждую ночь новая пассия и со всеми ты трахаешься здесь, а спать никому не разрешаешь. — Они трахаются голыми. — То есть, если я разденусь, ты дашь мне наконец выспаться? — Хосок тянет с себя майку — он готов остаться без одежды в ту же секунду. — Если ты разденешься, ты съебешься отсюда нахуй. Не хочу лицезреть твои причиндалы, — Сокджин пинает забытую кем-то бутылку пива. — Одеялком прикроюсь, и вообще, ты сам ко мне подкатывал. — Я был пьян. — Это привычное для тебя состояние.       Хосоку действительно кажется до дикости странным, что Сокджин так щепетильно относится к своей постели. Он никому не позволяет лежать там в одежде и всегда застилает утром. Пожалуй, кровать — это самое чистое место в этой квартире и единственное, за чем Сокджин следит.       К ночи их компания разрастается до десяти человек. Они выпивают, громко смеются и закономерно плевать хотели на мнение соседей.       Намджун еле укладывает Чонгука в кровать, включает негромкую классическую музыку, но в таком шуме из-за стены, конечно, не поработаешь.       Он не привык скандалить с соседями, до этого там вообще жила миролюбивая старушка, да скончалась, о чем Намджун до сих пор немного грустит — они иногда вели затяжные беседы о жизни на балконе и из её мудрых историй у него получались отличные повести.       Намджун стучит в соседнюю дверь. Его не слышат. Он стучит громче. Звонок в квартире соседей просто не работает. Сокджин слышит этот стук, как через вату. Они уже перешли в стадию гляделок и смущенных улыбок, впереди игра в «правда или действие». Ему приходится подняться с пола, заверить всех, что вернется через секунду, и плестись к двери. Это точно не свои. Свои не стучат, они знают код и вваливаются без предупреждения. — Я весь во внимании, — ехидно улыбается Сокджин, открыв дверь. Он всем своим видом выражает полнейшее пренебрежение к любым просьбам. — Простите, — голос у Намджуна негромкий, но требовательный. — Вы не могли бы потише? Мне нужно работать, а сыну поспать. Ему завтра на занятия. — Мы могли бы, но не будем. Нам с тетей нужно немного поболеть. А когда я кончу, так уж и быть, наступит полная тишина, — Сокджин мило улыбается и, поклонившись, захлопывает дверь. Играть уже начали без него, и Хосок счастливо светит голым торсом.       Намджун не уходит. Он стучит ещё раз. И ещё. Барабанит по двери кулаком. Сокджин бесится. Вновь открывает дверь и хватает своего соседа за футболку. — Слушай, парень, проваливай по хорошему. Если хочется жить мирно и ровно ходить, иди к себе домой, закрой дверь на замок и залезай в кроватку.       Намджуна сложно напугать такими угрозами. Тем более, что парнем он себя перестал считать едва ли не в университете. — Послушайте, давайте не будем доводить ситуацию до драки.       Он спихивает в сторону чужую руку. У Сокджина выветривается изрядная порция алкоголя, взгляд становится яснее, да и на своих двоих он стоит тверже. — Для этого тебе нужно уйти и не напрягать меня своим присутствием.       Неожиданно сзади на Сокджина вешается Хосок, уже в одних трусах. Они подошли к финалу, а главного любителя этой игры всё нет и нет. — О! — Хосок удивленно вскидывает бровь. — Твой друг? — Нет. Свали, Хосок, я сейчас приду. — Мы будем лапочками, — мурчит Хоби и утягивает Сокджина внутрь квартиры. Музыка, на удивление, действительно пропадает.       Намджун выдыхает и уходит к себе. Чонгук, слава Богу, уже заснул.       Сокджин в своей квартире бесится, и даже игра не доставляет ему удовольствия. Девушку, увы, ждет разочарование. Сокджин не настроен больше на секс. Ему безумно хочется стать ещё громче и орать чуть ли не под дверью, чтобы насолить этому соседу. Но подобные мысли бесят Сокджина ещё больше, ведь это значит, что он проиграл и тот придурок имеет какую-то власть над ним.       Утром, выпроваживая всех по домам, Сокджин нарочито громко хлопает дверью. Он не знает, дома ли его сосед, но протест требует выхода. На следующий вечер все повторяется. Но услышав стук в дверь, Сокджин лишь улыбается и отправляет открывать дверь милашку с выбеленными волосами и именем, которое он не запомнил. — Он просил потише и говорил что-то про жалобы и полицию, — оповещает она, вернувшись в компанию. — Идиот.       Сокджин с этим полностью согласен. Полицией его пугали уже не раз, и это мало помогает в его случае. Он достает сигарету и идет на балкон, чтобы покурить и немного проветриться.       Намджун там тоже курит. На своём балконе, закрыв окна и дверь, чтобы в квартиру не тянуло. — Кхм. — Если ты ждешь полицию, то она обычно не торопится. Все успеют свалить, а я буду ангелочком, — Сокджин с чувством затягивается, прикрывая глаза. — Я жду, когда в вас проснётся человечность. Понимание, что вы не одни в этом мире. Я не прошу вас вообще перестать гулять, я понимаю: молодость, энергия, ощущение кайфа… Я просто прошу немного потише, потому что мой сын ещё маленький и ему нужно спать, — говорит Намджун как-то даже успокаивающе. — Что мне за это будет? Прости, парень, но человечности ты от меня не дождешься. Твой малец, конечно, прелесть, но это ничего не меняет, — Сокджин очаровательно улыбается и трогает пальцами губы, прикидывая, что можно попросить у столь добропорядочного отца. — С тебя сытые дни, с меня относительно спокойные ночи. Как говорит Хосок, я постараюсь быть лапочкой. Согласен? — Мне платить вам за тишину? Едой? — Намджуна сложно удивить, но у соседа получилось. — Вы серьёзно? — Совершенно, — Сокджин подходит ближе. — Я очень выносливый и могу долго «болеть». Так что, можно сказать, я сделал тебе одолжение. Подумай.       Сокджин тушит окурок о перила и заходит обратно в квартиру, намереваясь «проболеть» сегодня до самого утра с той самой, чьего имени он так и не запомнил.       Намджун думал бы об этом до завтрашнего утра, даже если бы его не попросили. Готовить сам он не умеет. Но у него есть мама, бабушка Чонгука, у которой самое вкусное во всём мире кимчи. Намджун не уверен, что готов им делиться даже за спокойствие по ночам. Может, проще все-таки пойти в полицию?       В чужую дверь Сокджин стучит после обеда — ему нужно было выспаться. Он выглядит вполне прилично в простой белой футболке и синих джинсах — вариант классический и беспроигрышный. Тарелок у него толком не водится, а вот кружку Сокджин прихватил, даже помыл ее по такому случаю. — Здравствуйте, — Намджун тоже выспался, правда, удалось лишь после того, как он проводил Чонгука в детский сад. — Проходите?       Вообще стоило бы этого нахлебника на пороге подержать, но у Намджуна свои методы воспитания. Его квартира однокомнатная, тесная, игрушек детских немного, больше книг, чем всего остального, книги везде: на полках, на столе, на подоконнике.       Квартира не может называться образцово-показательной, но в ней есть любовь: фотография смеющегося Намджуна, в руках которого смеётся и сын. «Мой папа — мой герой!» — выведено детским, старательным почерком на простом рисунке, а у вешалки стоят пушистые тапочки с розовыми носами, на ногах Намджуна такие же, но размером побольше. Сокджин рад уже тому, что футболки «Лучший папа» к этому великолепию не прилагается. Он проходит внутрь квартиры, потягивается, между делом осматриваясь. — Давай, папаша, корми гостя. Я старался сегодня сильно не кричать, что, знаешь ли, довольно сложно, когда твой член… Ну ты сам понимаешь, — Сокджин приторно улыбается. — Советую, тебе не помешало бы.       Намджуну можно выдавать приз за невозмутимость. — Что именно советуете, не понял? — он протягивает Сокджину простую миску белого риса, ещё горячего, прямо из рисоварки. — Секс, — Сокджин уже и не помнит, когда ел что-то настолько обычное. Он ставит кружку на стол и прикидывает, куда можно присесть. — Для здоровья полезно, кровь по организму гоняет. — Вы всегда так легко говорите о подобных вещах? — Намджун кивает на пол и сам садится — столовой в его доме, как таковой, вообще нет. — Сексуальная энергия сама по себе — великая сила, и дело вовсе не в том, где находится твой член, а на что ты её тратишь. А для здоровья полезно бегать по утрам и спать ночью. — Ты всегда так скучен? — парирует Сокджин. — Сексуальная энергия прекрасно тратится во время секса. И, да, я всегда так легко говорю о подобных вещах. Наше общество слишком табуирует эту тему, не понимая, что в сексе нет ничего пугающего. Это вполне обычный процесс, вроде еды. К тому же, для здоровья ещё полезно наслаждаться жизнью и посылать чужое мнение нахуй, хотя бы иногда.       Сокджин устраивается на полу поудобнее, ерзает. Не ему, конечно, говорить об условиях проживания и тому подобных вещах, с крыши не капает — уже круто. — Я не говорю, что секс пугает, — у Намджуна в руках вторая миска риса, он продолжает говорить, между делом опустошая её. — В обществе эта тема табуируется вовсе не из-за страха перед ней, всё гораздо сложнее. Все занимаются этим, кто-то больше, кто-то меньше, всегда занимались, во все времена, иначе бы мы давно вымерли. Но об этом просто не принято открыто разговаривать — это интимно, лично, мы же не ходим голыми по улицам, светя гениталиями, мы прячем их под одеждой, но не потому что их боимся, страх — неподходящее слово. — Наверное, я не так выразился. А ходить по улице голым, может, и не такая уж плохая идея. Тем более, одежда скорее служит для сохранения тепла или как способ выделится, гигиена опять же, а сохранение интимности — навязано обществом. Ещё один пункт к тому, за что стыдить людей. Мы не ходим по улице, светя своими кошельками и банковским счетом, но при этом тема денег — желанна и обсуждаема. Секс — это просто секс, как и тело — это просто тело. Член такой же орган, как рука или нога. Но такие, как ты, делают из этого запретный плод, порождая таким образом ещё больше пороков в стремлении людей удовлетворить желания. — Я не понимаю, почему вы так агрессивны? Вроде бы как раз неплохо трахаетесь, спокойнее, спокойнее, — Намджун сам меняет тон. — Я не делаю никакого плода из секса, не понимаю, откуда вы взяли такой вывод. Зачем вы обвиняете меня? Может, зря он позвал этого наглого и, кажется, глуповатого парня вот так легко к себе в дом и кормит его рисом? Сокджин быстро доедает положенную ему порцию, насладиться вкусом он успел еще во время разговора. Миску он ставит на пол, а сам ещё с добрую минуту смотрит на своего соседа, словно оценивает. — Что для тебя секс?       Намджун смотрит в ответ. И кажется, что весь он — и есть ответ, спокойный, с невероятно умными глазами и бархатными нотками в голосе. — Это очень сложный вопрос. Я совершенно точно могу сказать, что испытываю что-то сродни оргазму, когда вижу свою книгу на полке в магазине. В моей жизни было не так уж и много секса, потому что мой самый главный сексуальный орган вот здесь, — он показывает себе на голову. — Иногда уделяй время и другим органам, хотя бы для циркуляции крови, — Сокджин поднимается со своего места, берет чашку со стола. — Спасибо за еду, чай я могу попить и дома. Вечером ещё зайду, в районе десяти. Я надеюсь, что ты будешь скучать.       Сокджин машет ему на прощание кружкой и ежится, стоит ему только выйти за дверь. Это надо же: «орган вот здесь». Сокджину даже интересно, как он дрочит, наверное, открывая и закрывая очередной томик Бальзака или кого-нибудь ещё.