Живые и мертвые

Как оказалось, Геннадий Саушкин в действительности был совсем не так прост. Розыски, организованные лучшими московскими Светлыми, пока не увенчались успехами. Не исключено, впрочем, что он успел сбежать сразу же, еще до того, как Костя все рассказал, потому что был уверен, что Костя это сделает, не подумает о семейных связях и принципе не выдавать своих. А это, в свою очередь, значило, что происходило там что-то совсем дрянное и оправданию не поддающееся. Вот так один вампир поднял на уши весь отдел. Его случай оказался настолько занимательным, что многие приходили просто взглянуть на его ауру, пока Илья не принялся отправлять всех восвояси — ценный заложник и все такое, нечего тут глазеть. Мне тоже очень хотелось участвовать в расследовании, но Костя мне не давал — конечно, не в буквальном смысле. Просто, как оказалось по истечению нескольких дней, неожиданное возвращение в мир живых из мира мертвых несло с собой гораздо больше побочных эффектов, чем могло показаться на первый взгляд. — Антон… — снова раздался слабый голос. Костя принадлежал к тому типу людей — если можно было так выразиться, — которые предпочитали тихо умереть в углу, не жалуясь ни на что; именно поэтому сейчас он пугал меня хотя бы лишь тем, что хватал за руки и умолял помочь. Помочь я, разумеется, не мог. — Антон, я горю, — повторял Костя в забытьи. Он почти не преувеличивал. Странный жар распространился и охватил его, будто новоприобретенная жизнь не могла ужиться в теле, которое так долго было мертво. Никакой градусник не мог его измерить, и время от времени я всерьез начинал бояться, что Костя вспыхнет и сгорит, превратиться в пепел — как мог бы превратиться сразу после Серого Молебна. Я фигурно разложил на нем еще несколько мокрых полотенец. Костя бросил на меня быстрый взгляд, прежде чем снова опустить веки — у него не было сил даже как следует открыть глаза. У его новой жизни была слишком большая цена. Я вдруг вспомнил про ванны из крови девственниц, помогающие достичь вечной молодости. Костя не принимал ванны, но пил их кровь; его отец хорошо подготовился и в действительности охотился на одних только девушек, уж не знаю, впрочем, девственниц или нет. Мне было жаль Костю еще и потому, что участвовать в таком деле, пусть даже очень косвенно, казалось невыносимым бременем. — Он именно этого хотел добиться, Костя? — спросил я, когда мне показалось, что тот вернулся в подобие просветления. — Он надеялся, что все так и будет? Что ты… ну, переродишься что ли? — Он говорил, что хочет подарить мне силы, каких ни у кого еще не было, — мне даже показалось, что Костя сардонически усмехнулся. Именно сил ему катастрофически не хватало сейчас. — Вот это я понимаю — все лучшее детям, — меня вдруг прошило ужасное осознание. — Костя, он поил только тебя? А сам? — Что, если Геннадий тоже обрел подобие жизни? Или какие-то другие экстраординарные способности, и поймать его теперь и вовсе не представлялось возможным? — Нет, меньше… Ты не понимаешь, — Костя судорожно выдохнул, его дыхание почти обожгло мою щеку. — Столько крови выпить невозможно… по своей воле. Даже у вампиров… есть свои пределы. Мне кажется, я никогда больше не смогу… меня воротит. Его лицо было пепельно-серым. — Ты помнишь, что случилось, когда я тебя нашел? — Да, вспомнил. Ты ударил меня Молебном. Я тебя не виню. — Может быть, это я виноват, что сейчас тебе так плохо. Все-таки мощная штука. По-хорошему, ты должен был сгинуть на месте, но пронесло. Костя медленно качнул головой. — Нет, ты ни при чем… то есть да, конечно, больно и от этого тоже. Но в какой-то момент там я совсем… плохо себя чувствовал... не мог сопротивляться. Думаешь, я не пытался оттуда сбежать? — почти с негодованием спросил он. Я не стал отвечать, что некоторые из наших до сих пор оставались уверены, что, кроме Кости, там никого и не было, и все случившееся было лишь спектаклем одного актера. — Значит, твой отец сам столько крови не пил? — уточнил я. Костя посмотрел на меня отстраненно, словно потеряв нить разговора. — Нет, только изредка… и потом… он уже был очень сильным, когда пришел за мной. Я не смог ему противостоять. И не потому, что он мой отец. Просто его уровень… уже был совсем другим. Понемногу я начал понимать. Так просто Костю было не одолеть. Для этого Геннадию пришлось потратить некоторое время, чтобы повысить собственный уровень. Странно, что мы не заметили неладное еще тогда. Вот почему то заклинание, удерживавшее Костю в подвале, было таким мощным. Непонятным оставалось лишь то, зачем нужно было все это? Если Геннадий хотел, чтобы Костя последовал его примеру, то мог бы воспользоваться другими способами увещевания. И даже если так — зачем перебарщивать? Костя закашлялся, и несколько крупных слез скатилось по его щекам. Я уже видел слезы у него в глазах — обычно злые, распаленные несправедливостью, совсем не такие, как сейчас — сейчас это были просто слезы больного человека, который, ко всему прочему, еще и потерял отца. Последнее было фактом, как бы все ни сложилось дальше. — Никогда не думал, что такое возможно, — признавался я Гесеру вечером того же дня. — Что слишком много крови может быть вредно даже для вампира. — Вода тоже считается весьма полезной для человека, однако можно и помереть, если слишком много ее выпить, так что все относительно, — отозвался тот. — Кроме того, я бы не сказал, что это было так уж вредно. В каком-то смысле, скорее полезно. Все-таки он… ну, скажем так, ожил. Я до сих пор не понимал, как можно было так легко об этом говорить. — Ну да, зато он руки не может поднять который день. — А жить вообще тяжело, — хладнокровно ответил Гесер. — И потом, не забывай, чем ты его шарахнул. В прах он, конечно, не превратился, потому что его тело уже не считалось мертвым, однако, чтобы отразить такое заклинание, оставаясь вампиром, нужно много сил. Я вздохнул, стараясь не мучиться чувством вины, и кратко пересказал то, что узнал от Кости. — Я так и думал, — сказал потом Гесер, безжалостно разбивая мои представления о крайне важных новостях. С другой стороны — получается, он уже думал о том, что вовсе не Костя был ко всему причастен? — Зачем экспериментировать на себе, если точно не знаешь, как все обернется? Кажется, кто-то у нас претендует на премию «отец года»? Такой премией Геннадия я бы никогда не осчастливил, однако дело казалось мне не таким очевидным. Безусловно, экспериментировать на себе не очень приятно, но делать это на собственном сыне тоже казалось по меньшей мере странным. Почему бы не выбрать какую угодно другую жертву? Мне нужно было еще о многом расспросить Костю. Однако, похоже, у того больше не было сил поддерживать сколько-нибудь продолжительный диалог. Он долго не шевелился, когда я тряс его за плечо, потом почти сонно ответил: — Нет… не надо, — неизвестно к кому обращаясь, и снова замолчал, и тогда я не на шутку испугался, хотя, наверное, пугаться нужно было гораздо раньше. Я вспомнил, что говорил Гесер о моем заклинании, и метнулся к секретному холодильнику, где хранились небольшие запасы крови — в основном, для тех случаев, когда Светлым приходилось ее отпивать, чтобы легче было выследить вампира. Я взял сразу несколько пакетов, потом даже отыскал соломинку на общей кухне, и торопливо вернулся обратно к Косте. Конечно, я знал, что кровь всегда особенным образом действует на вампиров, даже если большинство успешно это скрывают, но обычно можно заметить хотя бы самые небольшие признаки — особый блеск глаз, мимолетная гримаса вожделения, облизывание губ. Я замечал подобное и у Кости, и порой мне даже становилось неловко, что я наблюдаю за проявлениями его природы, которой тот так стеснялся. То, что случилось сейчас, застало меня врасплох. Едва завидев пакеты в моих руках, Костя скатился с кровати и рухнул на пол. Его спина дрожала. Похоже, он снова пытался вывернуться наизнанку. — Нет, убери, убери, — бормотал он с таким ненаигранным страданием, что мне окончательно стало жутко. — Прекрати, тебе это нужно, — попытался я образумить его и свалил свою ношу на стол, прежде чем бросился помогать Косте. Тот отбивался, как будто я пытался вставить в его горло воронку, а не просто поднимал обратно на кровать, он цеплялся за мои запястья, мотал головой и брыкался с такой силой, что я почти поверил, что ему не нужна подпитка. Потом он быстро обмяк, уронил голову мне на грудь и пробормотал очень невнятно: — Антон, я прошу… не заставляй меня. Оказывается, вампир, который не в состоянии пить кровь, может представлять из себя очень грустное зрелище. Особенно если этот вампир тебе крайне небезразличен. Особенно если кровь нужна ему, чтобы остаться в живых, теперь уже по-настоящему. — Костя, нельзя больше ждать. Хотя бы один глоток, — лихорадочно попросил я. В его глазах снова стояли слезы. Он сжал зубами трубочку, которую я попытался засунуть ему в рот. Я видел, что борьба отнимала у него последние капли энергии. Я вдруг отчетливо представил, как его отец тоже заставлял его пить кровь — наверное, со временем уже совсем не деликатно. Я видел, как он подсовывал Косте под нос оторванные конечности и хватал его за челюсть, заставляя впиться в них зубами. Как держал за шею, пока тот не сглатывал. Как зачерпывал кровь из тех ведер, что я успел заметить. Я боялся, что в конце концов мне придется поступить очень похожим образом. Костя дрожал как осиновый лист. По его подбородку снова потекла струйка крови, еще отчётливее напоминая мне о подвале, где я его нашел. — Ладно, хорошо, — я отстранился. До поры до времени. Костя откинулся на подушку, никак не справляясь с дыханием. — Но рано или поздно придется. Другого способа нет. Костя ничего не ответил. Я погладил его по лбу, и на этот раз он не отстранился. — Я не хочу, чтобы так было… Лучше бы все осталось по-старому, — сказал он. Где-то в глубине души я не мог с ним не согласиться. Лучше бы Костя по-прежнему жил в соседней квартире, я бы приглашал его в гости и мы бы говорили на самые разные темы, целовались и обсуждали, как же так вышло, что мы вдруг оказались в таком странном положении. Костя бы иногда хандрил, я бы включал заводную музыку и прогонял его печали. …Как оказалось — ничерта я не прогонял. Он хотел как лучше. Не хочу быть мертвым, Антон. Лучше тогда вообще не быть. — Костя, — я очень осторожно держал его за руку, не желая давить, не желая причинить ему боль неосторожным словом, но все-таки я должен был спросить: — Скажи мне еще раз... как ты думаешь… почему твой отец сделал то, что сделал?