Живые и мертвые

Костя так и не ответил на мой вопрос. Сначала я подумал, что он просто не хотел отвечать — не считал нужным, или что-то скрывал, или ему просто было слишком тяжело размышлять об этом. Но вдруг я понял, что его лицо застыло, а от ауры осталась лишь смутная дымка. Если бы это была аура обычного человека, это означало бы, что тот уходит. — Почему вампир пьет кровь, Антон? — Потому что жаждет ее? Потому что не может без нее? Костя, очевидно, больше не жаждал крови. Может быть, он никогда ее не жаждал в том самом, ином смысле, чуть большем, чем просто инстинкт. Может быть, именно поэтому он так страдал. Может быть, именно поэтому он так мне нравился. Костя не жаждал крови, но все же, очевидно, без нее не мог. Я поднял его голову, надеясь, что сумею напоить его, пока он не мог мне помешать. Однако он почувствовал, разлепил губы, едва слышно сказал: — Антон, не надо… Может быть, уже не надо?.. Бедный Костя, он не просто не желал быть мертвым, но и не желал быть вампиром. Просто раньше это означало почти одно и то же, а сейчас… все изменилось, но, как сказал Илья, вампиром он быть не перестал. — Надо, — твердо сказал я. И, подумав, добавил: — Прости. Пожалуй, я извинялся не за себя — любой другой бы на моем месте жахнул тогда Молебном, да и не в Молебне, в общем-то, было дело. Я словно просил прощения за то, что все сложилось так, как сложилось. За то, что вынудил его уйти тогда. За то, что отпустил. Что потерял из поля зрения. Костя снова замолчал, и тогда я оттянул его нижнюю губу и капнул кровью. Конечно, он не проглотил. Тогда я осторожно просунул пальцы между его зубов и опустил нижнюю челюсть, второй рукой хватая пакет с кровью и случайно наклонил его слишком сильно, и тогда в рот Кости хлынул целый поток. Костя отбросил мои руки. Кажется, он не понимал, кто перед ним — наверняка снова видел своего отца. Нельзя было допустить, чтобы он тратил последние крохи сил, и одновременно достучаться до него мирным способом казалось невозможным, и порочный круг стремительно замыкался. Костя что-то мычал, пытаясь отвернуться, и когда я уже спешно пытался вспомнить какое-нибудь заклинание, способное помочь, в комнату ввалился Илья. Быстро оценив ситуацию, он сказал: — Я займусь им. Иди к Гесеру. Геннадия засекли. Я был одновременно рад, что Илья сможет сделать что-то дельное, и раздосадован, что у меня так ничего и не вышло. Однако мне ужасно хотелось встретиться с Геннадием — и по возможности убить его, как просил меня Костя. Он был совершенно серьезен. Я тоже был совершенно серьезен в этом намерении. — Скажи, это с самого начала был твой хитрый план? — спрашивал я несколькими днями позже. Костя слизнул каплю крови с моей руки. Когда я собирался проведать его, случайно полученная в заварушке рана уже перестала кровоточить, и я расковырял ее специально и безжалостно, готовя для Кости ловушку. Нужно было попробовать это гораздо раньше. — Мне все равно не нравится, — сказал он. Я почти готов был возмутиться — это моя-то кровь ему не нравится? — Но это лучше, чем все остальное, что ты пытался мне подсунуть. И вообще, ты руки мыл? — Это была очень слабая попытка пошутить, но я был рад и ей. — Мыл, — не задумываясь, соврал я, весь поглощенный тем, что рассматривал Костю. Тот наконец-то начал приобретать сколько-нибудь человеческий облик — если можно так выра… сколько все-таки нас преследовало неумелых словесных препон. — Наконец-то ты соответствуешь своему новому статусу и выглядишь живым. — Живым… — задумчиво повторил Костя, наклонился и слизнул еще одну каплю, задумчиво растер ее по языку. — Я почему-то думал… до последнего надеялся… — он не продолжил. Надеялся он и правда до последнего. Когда я в отчаянии заставил его приложиться к моей окровавленной руке, у него даже не было сил глотать — пришлось на пару с Ильей изобретать какие-то спешные реанимационные мероприятия. Всего несколько ложек — а какой результат. Мне нравилось думать, что все дело было именно в моей крови. — Это не так ужасно, как кажется, — я неловко попытался приободрить его. — Подумаешь, нужно время от времени пить кровь. А кому-то нужен инсулин. Или еще что-то. — Но от инсулина хотя бы никого не тошнит, — я видел, как судорожно двигалось у него адамово яблоко и мысленно посочувствовал — тяжело, когда то, что поддерживает в тебе жизнь, так отвратительно, что еще совсем недавно ты и вовсе готов был умереть, лишь бы никогда… В том, что так вышло, был виноват Геннадий и только он один. Однако… — Думаю, твой отец пытался избавить тебя и от этого тоже, — подумав, сказал я. — Чтобы тебе не пришлось… ну… пить кровь. Мне кажется, рассчитывал на полное превращение. Жаль только, не вышло, — последнее я произнес шепотом. Новоприобретенную силу Геннадия я почувствовал издалека и поразился, как, оказывается, далеко может шагнуть вампир, пользуясь только человеческими жертвами. Однако к выдающейся силе должны прилагаться выдающиеся мозги — так мне часто говорил Гесер, причем обычно с укором, и эту фразу я очень хорошо запомнил. Слишком быстро набирать силу опасно — все равно попадешься в ловушку более опытных. У Геннадия не было шансов; мы наконец-то выследили его — никуда он не сбежал, просто попытался залечь на дно. Я был уверен, что не сбежал он потому, что хотел исподтишка наблюдать за Костей, и в этом я усмотрел последний отголосок безумной родительской любви, которая заставила его заварить всю эту кашу. За эту самую кашу мы собирались его развоплотить — у нас были развязаны руки, и Геннадий прекрасно это понимал. Кажется, он больше не собирался сопротивляться. — Ты знаешь, почему я это сделал, — сказал он мне. Я почувствовал, как меня принялись буравить взгляды товарищей-Светлых, но, очевидно, замешательство на моем лице всем показалось неподдельным. — Нет, конечно, не знаешь. — Геннадий с самых давних пор странно поглядывал на меня, еще с тех времен, когда я постоянно наведывался к ним в гости, но только сейчас я отчетливо почувствовал, что он меня ненавидел. С каких, интересно, пор? И неужели из-за Кости?.. — Ты совсем не знаешь, как он страдал все эти годы. Ты не знаешь, о чем он мечтал. Ты ничего не знаешь, ведь так? Как тебе нравится ничего не знать? Слова Геннадия не задели меня сами по себе — в конце концов, на правду не обижаются, и пусть я все же знал о страданиях Кости и его мечтах, я, очевидно, был не в состоянии понять их до конца. — Да, я… наверное, слишком много жаловался в последнее время. — Под глазами у Кости залегли круги, и глаза были печальные-печальные, и все его минутное оживление, похоже, мне просто почудилось — ни бодрым, ни даже сколько-нибудь здоровым он не выглядел. А с отцом он даже не успел проститься — вернее, не стал прощаться. Конечно, тела не сохранилось — в конце концов, Геннадий не перешел ту черту, которую перешел Костя, — но даже формально Костя не произнес ни одного слова прощания, на прах категорически отказался смотреть, да и вовсе только сейчас в первый раз заговорил об отце. — Я же говорил, что он хотел как лучше. Ну… для меня, — Костя смутился. — Антон, ты ведь знаешь, что я его не оправдываю? Это все… омерзительно… но при этом… Геннадию пришлось обратить своего сына, и он всю жизнь жалел об этом решении. Вот что я знал. Костя никогда не желал быть вампиром. Это я тоже знал очень хорошо. Он никогда не любил пить кровь, даже если какая-то его часть раньше испытывала от нее удовлетворение. А еще Костя никогда не хотел быть мертвым среди живых, и вот этого я понять не мог, потому что просто не мог. — Но это же… какой-то миф, Борис Игнатьевич. — Ты своими собственными глазами все видел, Антон? Откуда в тебе столько нездорового скептицизма? Наверное, слишком мало ты еще знаком с нашим миром. Ни один миф не был рожден просто так. — Значит… кровь девушек… и правда может подарить жизнь? — Буквальность — обратная сторона неверия. Полагаю, что подошел бы кто угодно. Не возражаешь, если мы не будем проводить сравнительный эксперимент? — Костя, он сошел с ума. Даже самые обезумевшие от жажды крови вампиры всегда успокаиваются после нескольких жертв. Такая жестокость… понимаешь, это не качество вампира. Это качество любого психа. Костя кивнул. Он всегда имел хорошие мозги, но для принятия некоторых вещей ум, наоборот, только мешает. — Он и так постоянно винил себя. А тут я начал совсем уходить на дно, и он захотел как-то мне помочь. Я еще все время повторял про величие вампиров и прочую муть. Ну… ты знаешь. Мы ведь из-за этого тогда рассорились. Тебя это бесило, а меня бесило, что ты не понимал, что дело не только в этом. Я просто хотел каких-то перемен. Чтобы все было по-другому, но как именно, не мог предложить. Я хотел стать другим. Ты ничего не знаешь, ведь так? Как тебе нравится ничего не знать? Нет, мне категорически не нравилось ничего не знать и не понимать. — Костя… — Когда мы перестали общаться, я заехал к отцу. Там и остался. Вот он и наслушался… моего нытья. Прошу, убей его. То, что Костя говорил сейчас, совсем не вязалось с той отчаянной просьбой. Немного придя в себя и вырвавшись из хватки полубреда — неужели Костя пытался оправдать его сейчас? Это казалось мне куда большим бредом. — Кто-то должен был. Светлые никогда не думают о ближних, только о невозможном всеобщем добре, — Геннадий продолжал говорить так спокойно, словно каждое его слово не могло стать последним. — Значит, заботиться — это мучить во благо? — спросил я вроде бы язвительно и одновременно подумал, что сам недавно занимался почти тем же самым, пытаясь напоить Костю кровью против его воли. Я тоже думал, что у меня не было выбора. Костя тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Даже перед моим внутренним взором время от времени мелькали тела и лужи крови, а ведь я видел их единожды и мельком. Я был уверен, что Костя видел их прямо сейчас, закрытые глаза не спасают от такого, скорее наоборот. Когда я снова поднял руку, на которой взбухла новая капля крови, Костя едва заметно качнул головой, — похоже, его снова замутило, — и я приклеил на ранку пластырь. — Скажи мне все-таки… есть какая-то разница? — вырвалось у меня, и я принялся бороться с пластырем, изо всех сил делая вид, что спросил как бы между прочим; но отступать уже было поздно: — Ну… между живым и мертвым? Правда есть? Ты ее чувствуешь? — пожалуй, я задавал слишком много уточнений для того, кто якобы не жаждал ответа на свой вопрос. — Да, — но Костя, кажется, ждал этого вопроса. — Да, правда есть. И я ее чувствую. Ты как будто… принадлежишь этому миру. И он не пытается от тебя избавиться. Не смирился с тобой, как с вечным паразитом. Думаешь, это плохо? Столько жизней ушло… на меня одного. Да еще и неизвестно, чем все кончится. — Плохо или нет — это неправильная плоскость вопроса, — с умным видом заявил я и решил, что все кончится хорошо. И потом мысленно же уточнил — для Кости. Подумал еще немного и уточнил снова — и для меня тоже. Однако ничего хорошего не рождается из близкого общения Темных со Светлыми, и я, наверное, сам того не зная, уже угодил в ловушку, и на дне этой самой ловушке я мог на время забыть о чужих жизнях и думать только об одной-единственной. Я решил подумать об этом как-нибудь после — а лучше вообще не думать. — И вот еще что, Антон, — задумчиво протянул Гесер. — Помнится, я тебе говорил о том, что если бы вампиры все поголовно знали о таком способе вернуться к жизни, то ринулись бы убивать. Так вот, сдается мне, что дело не только в крови — она как бензин, но для пламени нужна вспышка… чтобы вся эта бесконтрольная сила не убивала своего владельца, а наоборот, защитила его… чтобы мобилизовалась, перевела его на новый уровень… понимаешь, что может быть такой вспышкой? — Серый Молебен, — сказал я. Об этом я до сих пор не успел рассказать Косте. Я берег эти слова, как прекрасный подарок для особого случая, одновременно немного боясь, что Гесер ошибся. Глядя на Костю, который касался моей руки совсем не по-вампирски ласково, одними только губами, словно уже догадываясь о чем-то и благодаря, я представлял, как расскажу, что, едва не убив его, я одновременно подарил ему жизнь.