Ни раздумья, ни молитвы

Джанк забирает всё и ничего не даёт взамен, за исключением подстраховки на случай ломки. Порой я трезво оглядывал жизнь, которую сам же себе и устроил, и решал начать лечение. Когда джанка полно, то сам факт торчания не кажется чем-то серьёзным. Говоришь себе: «Что-то от этих уколов я больше удовольствия не получаю, слезу, как не хуя делать». Но в радужные планы вмешивается ломка, и всё выглядит иначе.

Уильям Берроуз «Джанки»

      Судорожная боль натужно выкручивает суставы твоих безостановочно колотящихся конечностей… Усиливающаяся пульсация раскалённых иголок сплошняком расходится по всему телу, а руки и ноги сводит настолько сильно, что ты порой лезешь из кожи вон, пытаясь вырвать пряди своих омертвелых волос или в мясо разбить отнимающиеся культяпки, дабы с помощью ещё большей боли перекрыть основную, вдрызг выжимающую твои хилые телеса сутки напролёт. Ты, кое-как вытерпев несколько дней неотступных мучений, успеваешь вполне ясно осознать: от этой пытки нет спасения, нет избавления, нет нужного лекарства, кроме разве что небольшой дозы ацетилморфина, ставшего для тебя теперь всесильным богом, способным благодушно даровать всем верующим детям своим живительный эликсир, моментально прекращающий абсолютно все, мягко говоря, неприятные ощущения и приносящий за собой неописуемый кайф, затмевающий всё прекрасное в этой жизни особенно на фоне эйфорического отступления постоянно пилящей тебя боли. Но, понимаешь, весь прикол-то в том, что его как раз у тебя и нет, ведь ты, поддавшись влиянию пизданутых амбиций, направленных на преодоление тернистого пути самоуверенного излечения, решаешь перекумариться практически на сухую, при этом попросив свою соседку, прекрасную Мэри, стоически забаррикадировать в квартире тебя и твою бедную подружку Люси.       Холод, упорно пропесочивающий каждую клеточку твоего организма, не утихая режет люто опалённую героиновым солнцем кожу, а дристалище, болезненно давящее на твой взвинченный до предела мозг, моментально превращается в святилище отощалых дубарей, теперь стократно расплачивающихся за абсолютно каждую втёртую ими ранее дозу столь желаемого оттяга. В самый пик этой тяжкой поры ты, очумев от боли, начинаешь люто орать, надрывая голосовые связки и призывая подлую крысу Мэри притащить свою раздолбанную старостью задницу и открыть треклятую хреновину под названием «дверь». Ты даже рассчитываешь на угрозы, говоря ей, что вы с подружкой отмочите какую-нибудь суицидальную поебень, например, разнесёте к хуям свои крышаки, свернёте друг другу шеи, вскроете вены, выброситесь из покрытого разводами окна или вообще вздёрнетесь на давно остывшей батарее, если только она сию секунду не принесёт вам пусть даже самый хмырной дозняк. Хотя, признайся честно, ты с самого начала знаешь, что вся эта муть будет гарантированно бесполезной, но всё равно, продолжая потакать своему исступлению, дерёшь наглое хлебало, пока голос, в конечном счёте, не превращается в надломленный страданиями шёпот.       Твои скрюченные от напряжения пальцы суетливо вцепляются в промокшую насквозь одежду, пытаясь каким-то магическим способом удержать ноющие внутренности от возможности покинуть своё привычное местообитание и борзо смотаться наружу через твою истерзанную глотку. В нос постоянно бьёт невыносимый, резкий запах пота, похожего на вонь старых, грязных и удушливо пыльных шмоток, валявшихся несколько лет в куче затхлого ямба и кислой блевотины. Запомни, такой банальный вариант, как просто проветрить квартиру, вообще не прокатит, потому что это стойкое амбре уже преспокойненько успело впитаться во всё окружающее тебя пространство, словно сопли облепившее ваши трясущиеся в бесконечном ознобе тела.       Тебя и твою подружку Люсиль выворачивает непонятной склизкой массой, похожей на зелёные сгустки лёгочной флегмы с присущей только ей своеобразной консистенцией. Имей в виду, эта приставучая мокрота каждый раз будет крепко цепляться к твоим губам, покусанным на почве нестерпимой, жгучей боли, безжалостно ломающей твои хрупкие, вмиг распадающиеся суставы, а потом тянуться тонкой, неразрывной нитью до самого дна давно нечищеного ведра, над которым совсем исхудавший ты и твоя Люси, обливаясь неисчислимыми литрами ядовитого, кумарного пота, корчитесь день и ночь, пребывая в полнейшем бессилии что-либо изменить. Кстати, ошмётки жратвы, кое-как перемусоленной вашими коматозными желудками, очень даже радостно тусуются на краях фуфлыжного ведра, но мутной, горькой желчи, насильно вывернутой жестокими и бессмысленными позывами к рвоте, порой удаётся размягчить эти присохшие корки и без напряга пронести тошнотворное месиво, разящее ядрёным миксом забродившего кала, по стенкам импровизированной параши.       Твои очередные сдавленные выдохи лишь разгоняют серую, плотно скомковавшуюся пыль в комнате, поглощённой угнетающими, крепко сковывающими ваши замозгнувшие тела спазмами. В полумраке спёртого воздуха видны лишь распухшие от безумия глаза, налитые кровью, уже давно скисшей от пиздецки катастрофической нехватки эйча. Стопудово, ты не перестанешь всё это время проклинать себя и, по твоему мнению, в край охуевшую дряхлую суку-предательницу, стелющуюся под ублюдков из антигероиновой банды и внагляк закрывшую вас в этой проклятой квартире, сверху донизу перемазанной дерьмом, льющимся из задницы, словно одичавший водопад Виктория, блевотой, клейким потом, соплями, слезами и мочой, постоянно вырабатываемой пашущими на износ почками.       «Бенни… я больше не могу», — рыдая от безысходности, вяло шипит твоя усталая подружка, когда вы в очередной раз пытаетесь найти удобное положение в пространстве, лежа на диване, взмокнувшем буквально до костей и наскоро застеленном изорванной простыню, быстро собравшейся в одну большую бесформенную кучу. Что ты можешь сказать? Чем можешь помочь? Да, блять, в корне ничем! Всё, что ты можешь сделать для неё, пребывая в таком ебически неадекватном состоянии, так это только всеми силами стараться унять свой постоянно вырывающийся измождённый скулёж скверной падали, пока она, отъехав в трансе болевого шока, продолжает выть: «Бенни… Бенни… Бенни… Бенни…»       Возможно, спустя несколько мучительных часов подружка насилу впадёт в так называемое забытье, являющееся всего лишь обманной отключкой, в которой тебя, как ни крути, будут преследовать кумары, не давая выжать ни капли успокоения из этого убогого подобия сна. Уверяю, ты тут же начнёшь невольно вспоминать тех заразных подонков, что постоянно следят за тобой в мире горячного бреда. Дети… больные дети с кучей гнойных язв на теле, ежесекундно взрывающихся белой зловонной дриснёй, опасно разбрызгивающейся в разные стороны. Хитрожопые выблядки будут тщетно делать вид, что всё заебца, но ты-то в любом случае увидишь, как зачешутся в предвкушении их ишакские яйца, а широченная лыба оголит чёрные, остро заточенные, как лезвия, зубы… По их детским пижамкам, украшенным изображениями милейших животных, начнёт течь токсичная слюна хищников, полностью прожигающая кости, словно ебучая кислота… Красная стрелка часов бешено задёргается между жирно обведёнными словами «РАЙ» и «АД», и мелкие твари вдруг грубо схватят твоё изломанное тело и поволокут его к страшенному трупосжигателю… Всё, что ты сможешь делать, так это лишь испуганно пялиться вперёд, не в силах пошевелиться. Не беспокойся, ты не почувствуешь боли, потому что тебя без остатка сожрёт паралич. А когда стрелка будет уже в миллиметре от жутчайшего вердикта «АД», ты начнёшь припадочно молить о прощении, но уже слишком поздно, ведь кровожадные пидрюги в любом случае решительно швырнут тебя в яркий огонь…       В полубреду ты изнурённо посмотришь на свою всегда верную подружку и вдруг прискорбно заметишь, что её истерзанные муками слёзы засохли белыми следами в уголках глубоко потемневших глаз, значительно контрастирующих с лицом, имеющим теперь въевшийся в кожу бледно-землистый оттенок. Её жизнь — разрушенная церковь. Её оболочка — папиросная бумага. Её тело — огромная куча пожирающей боли. И это не вина героина, парень. Погрузись в тёплую воду, раствори гусиную кожу, а после чутко прислушайся к объёмному звуку под водой, и, поверь мне, ты сразу захочешь трезво спросить себя: «Ради чего?» Да, для тебя бог — это героин, и ты собственноручно слепил для него иконы, позволив навсегда сделать из себя меченого, но, пойми, для неё богом был совсем не хмурый: она фанатично верила только в счастье с тобой. В её нынешнем положении виноват вовсе не героин, а ты. Твоя ошибка в том, что ты с самозабвением и тошнотворной точностью заставляешь её чувствовать и воспринимать важные в первую очередь для тебя вещи так же, как воспринимаешь и чувствуешь их ты. «Ломка — обратная сторона кайфа». «Кайф джанка — жизнь по его законам. И избежать ломки можно с той же вероятностью, как и проехать мимо кайфа после укола». Но ты не захотел об этом подумать, верно, эгоистично не захотел показать ей мелкий шрифт в договоре, хренов ублюдок.