Обреченные

меньше, чем обычно. буквально высасывала из пальца. я сама запуталась вместе с ними хд По побережью реки гуляет холодный ветер, очередным порывом безжалостно срывая с бетона кем-то забытую газету и выбрасывая прямо в воду. Газета начинает мокнуть, без спасения утопая в темной глади и уносясь вдаль по течению. Изо рта при каждом выдохе вырываются клубы пара, но и они растворяются быстрее, чем Рёук успевает их замечать. Он смотрит в ту сторону, куда уплыла старая газета и чувствует себя на ее месте. Только вместо воды он тонет в собственных мыслях, которые не дают ему даже отдышаться и уносят против воли далеко от стоящего рядом человека. Тяжело. Слишком тяжело на душе, чтобы думать о чем-то другом. Рёук чувствует себя разбитым, придавленным и жутко уставшим, но это не мешает ему улыбаться Чонуну, обнимать его и сжимать его ладонь. Он искренне старается сосредоточиться только на хёне, но стоит тому замолчать на секунду или же отпустить его руку, мысли змейкой заполняют голову, обратно утягивая в бездну. - Что-то случилось? - Рёук переводит взгляд на Йесона, вдруг ставшего таким серьезным. Ему кажется, что он опять нарвался на очередное негодование со стороны хёна, но тот только крепче сжимает его ладонь и с беспокойством заглядывает в глаза. - Ты слишком тихий. Устал? Рёук бы кивнул, соглашаясь, но его усталость отнюдь не физическая. Он не высыпался в последние дни, но на плечи куда сильнее давят события, что так эмоционально его выжали. И, кажется, та черная дыра в груди только увеличилась, стискивая в своих невидимых объятиях. После ссоры с Донхэ он чувствует себя паршивее вдвойне. Они никогда не ссорились. Хэ всегда терпел его капризы, молча выслушивал все порывы эмоций, но чтоб так заявлять что-то – никогда, и тем более что-то решать за него. Рёук чувствовал обиду, злость. Но злился он больше на себя, на свою зависимость от друга, без которого он чувствовал себя неполноценным, одиноким. Возможно, Хэ прав, и Реук действительно достал всех, создавая в группе напряженную атмосферу. В частности, достал Ынхёка. Но и это, по мнению Рёука, не повод вмешиваться, а тем более бросаться такими словами. Он все еще помнит слова, сказанные Хёкдже, и это крючком цепляет за живое. Чтобы как-то убежать от самого себя, от этого мерзкого ощущения одиночества, Вукки утыкается лицом в шею Чонуна, обхватывая руками его талию. Он дрожит всем телом от каждого порыва ветра, и с каждым порывом хён прижимает к себе еще крепче, поглаживая по спине и щекоча ухо своим дыханием. Он хрипло смеется, когда Вукки дергает плечом, пытаясь избежать щекотки, а потом внезапно целует. Рёук зажмуривается от нахлынувших чувств. Он, словно утопающий, хватается за поданную руку, пытается вытянуться и всплыть на поверхность, но его продолжает тянуть вниз. Бросается отчаянными словами, надеясь, что Йесон не почувствует вкус горечи, не увидит в его глазах растерянность и не услышит в его голосе неуверенные нотки. Глаза в темноте блестят от слез, кровь в жилах стынет от осознания, что совсем не правильно думать о ком-то другом, когда рядом кто-то очень близкий и родной улыбается, оставляя на губах поцелуи, и признается в любви. В груди тяжелеет еще сильнее. Рёук глубже вдыхает и на выдохе отвечает тем же, мысленно уверяя себя, что в его словах каждая буква исходит от сердца… Через пару минут объятий и поцелуев, Йесон тянет его в машину, недовольствуя насчет его легкого одеяния. Еще не лето, а ночи весной холодные. Реук впервые за вечер искренне смеется, а в глазах Чонуна зажигаются счастливые огоньки. *** Утро выходного дня начинается с крепкого кофе. Не потому что не выспался, Донхэ даже не ложился, зная, что все равно не уснет. Он полночи просидел в гостиной в кромешной темноте, вслушиваясь в тишину и время от времени кидая нервные взгляды на часы. Хёкдже не пришел в общежитие. Где-то в три часа утра входная дверь тихо отворилась, заставляя Хэ вскочить на ноги и выйти на встречу пришедшему, но он так и замер в полушаге, в слабом освещении от уличных фонарей через окно рассматривая двух целующихся парней. Когда Йесон с Вукки скрылись в своей комнате, Донхэ на деревянных ногах вернулся к дивану и пролежал там до утра, сжимая в руках телефон. Позвонить решимости так и не хватило… Чашка вторая по счету, а на часах почти девять утра. Донхэ опускает голову на сложенные руки и тяжело вздыхает. Устав переживать, он начинает злиться. Никогда Хёкдже так не поступал с ним. Никогда они так не ссорились. Никогда он не бросался такими словами. С рассветом приходит полное осознание происшедшего. С первыми лучами солнца Донхэ начинает понимать, что теперь все будет иначе. Все будет по-другому. И он это чувствует, когда дверь тихо хлопает, и он срывается с места, чтобы выйти навстречу и поймать все такой же равнодушный взгляд, от которого в душе начинает биться отчаяние. - Где ты был? – голос сипит после долгого молчания, а Хёкки просто его игнорирует. – Хёкдже. - Это уже не твои проблемы, - цедит сквозь стиснутые зубы блондин и бросает такой взгляд, от которого сердце вздрагивает. - Давай поговорим, - Донхэ перегораживает ему путь, дергает за рукав толстовки. – Я серьезно. - Я тоже серьезно. Отстань, Фиши. Донхэ почему-то сдается. Отпускает его руку, и Ынхёк поспешно уходит. - Это неправильно! – почти кричит он, разворачивается и замечает застывшего в проеме Реука. Вукки проводит удивленным взглядом танцора, а потом смотрит на Донхэ. - Это неправильно, - тише повторяет Хэ и почему-то обращается к вечному макне. – И то, что ты меня игнорируешь тоже неправильно. Реук поджимает губы, отводит взгляд. - А что, по-твоему, правильно? Донхэ хмурится. Действительно, что правильно? Правильно ли то, что он не находит сил удержать Хёкдже? Правильно ли то, что, заметив темное пятно на шее Вукки, Донхэ совсем не чувствует радости? Правильно ли то, что где-то внутри он винит во всем вечного макне? - Да пошли вы все. Донхэ выбегает из квартиры и, немного замешкавшись, идет вверх по лестнице. Глаза слезятся и он, рвано выдыхая воздух, убеждает себя, что это из-за утреннего яркого солнца, а не от удушающей боли в груди. Парень прислоняется спиной к бетонной стене и закрывает глаза, тут же рукавом стирая следы от слез. Ему кажется, что вся существующая несправедливость теперь обращена только на него. Вот только понять, где он отступился, не может, потому что ослеплен собственной глупостью.