Найдёныш

Гаара вырос в семье музыкантов. Не обделённый внешними данными и талантом к клавишным, мальчик был лишён главного – любви родителей. Мать, руководящая филармонией, вечно пропадала на работе, отец, занятый в шоу-бизнесе, быстро прибрал сына к рукам в ежовых рукавицах, не знающих проявления заботы и любви лучше, чем сухая фраза «хорошее выступление», брошенная ребёнку, не способному удержать всех букетов, подаренных восторженными поклонниками. Гаара горестно всхлипывал и, из последних сил пытаясь не разрыдаться, отвечал «да, папа». В шестнадцать лет юное дарование и звезда мира пианистов остался сиротой – оба родителя погибли в авиакатастрофе, оставив единственного ребёнка в полном одиночестве. Гаара был шокирован, подавлен… но не сломлен – всю свою сознательную жизнь он и так был один. Но, лишь похоронив отца с матерью, зайдя в собственную квартиру, где всё привычно сверкало чистотой и порядком, юноша это наконец-то понял. С потерей самых близких людей в его жизни почти ничего не изменилось. Разве что контракты на концерты теперь приходилось заключать самому. Обостряющаяся боль брошенного, оставленного жестокому миру ребёнка быстро стихла, когда, вслед за принятием собственного уединения, Гаара осознал, что грубоватый, скупой на ласку отец научил его такому количеству тонкостей и премудростей шоу-бизнеса, что пацан уже в свой возраст согласия мог становиться продюсером без опасений быть съеденным более опытными людьми. Выступать на публику молодому человеку нравилось всё меньше. В восемнадцать, дав прощальный концерт на органе, Гаара окончательно ушёл со сцены, переключившись на управление. Для начала он помог нескольким своим близким друзьям: его прекрасный вкус, чувство ритма и гибкий ум творили невероятные вещи даже с самыми простыми композициями. Он мог спродюсировать не только классический концерт, но и полноразмерное шоу звезды эстрады – было бы желание, да деньги у клиента. И этих клиентов у Гаары с каждым годом становилось всё больше. В двадцать пять он неофициально был признан мэтром в своей стязе, а в двадцать семь получил заслуженную высшую музыкальную награду. И, имея и деньги, и признание, стал постепенно воплощать свой план об уходе в тень. Пережив бурную молодость, полную концертов, туров и психологических потрясений, Гаара был твёрдо уверен, что лет в тридцать пять возьмёт себе под крыло последнее молодое дарование, вырастит его, отпустит на волю и навсегда исчезнет из мира большой музыки, живя где-нибудь в глуши и играя исключительно для себя самого. Вселенная, несмотря на все испытания, брошенные на жизненном пути Гаары (или же, напротив, благодаря им) оказалась весьма благосклонна к желанию пианиста-продюссера, собравшегося уйти на покой в самом расцвете сил… однако досконально она, как и всегда, исполнять волю мужчины не собиралась. Наступила тридцать третья осень в жизни Гаары. На улице шёл дождь и было довольно прохладно, но отсутствующий ветер с ровным асфальтом, да малое количество людей создавали приятную атмосферу. Неспешно прогуливаясь под зонтом, мужчина размышлял над своим будущим, невольно прислушиваясь к окружающим звукам. Рокот моторов, шуршание шин, капли, бьющиеся о полотнище зонта, звуки шагов, рекламные ролики и хриплый голосок, напевающий один из них, звучащий из ближайшей подворотни. Гаара остановился. Голос был тихим, болезненным, но мелодичным и идеально попадал в такт несмотря на очевидную обессиленность владельца, сквозящую в каждой ноте стихающей импровизации. Развернувшись, мужчина прищурился, пытаясь разглядеть сумрак переулка, откуда доносился звук: возле стены громоздилась куча коробок и, возле неё, прямо на земле, выделяясь рикошетом от дождевых капель, виднелся детский силуэт. Мужчину нельзя было назвать великим сострадальцем, но и к чёрствым людям Гаара не относился: являясь человеком состоятельным, продюсер по собственной воле участвовал в одном из крупнейших благотворительных фондов по поддержке детей, оставшихся без родителей – так сказать, были основания выбрать именно это направление. Он вполне мог проигнорировать попрошайку, прибившегося к нему на улице, но оставить под дождём обессиленного ребёнка совесть не позволяла. Приблизившись, Гаара наклонил зонт так, чтобы тот прикрыл маленького незнакомца. Затем опустился на короточки и позвал: – Эй, не дело тебе на земле сидеть. Встать можешь? Мальчик не среагировал, продолжая хрипло напевать. Косой свет уличных фонарей горел в поблекшем зелёном взгляде. Спутанные, местами с комками грязи, волосы торчали ёжиком во все стороны. Ребёнок был в лёгкой футболке, изодранной безрукавке не по размеру, да прорванных в нескольких местах затёртых джинсах. Без ботинок и даже носок. «Не похож на постоянного обитателя улиц», – оценил внешний вид Гаара, опуская зонт рядом и поудобнее перехватывая сумку. – «Скорее выкинули неделю-другую назад или сбежал». Только когда мужчина приложил руку к холодному мокрому лбу, взгляд мальчика сместился. – Встать можешь? – повторил вопрос Гаара, медленным, осторожным движением натягивая сползший с плеча край верхней одежды мальчика. – Я отведу тебя в больницу. Взгляд незнакомца чуть прояснился. Он перестал напевать и несколько секунд молча смотрел на мужчину. Затем приоткрыл рот. Но, вместо слов, оттуда донёсся надрывный кашель. Мальчика согнуло пополам. А на дрожащие руки, прижавшиеся к губам, вскоре попало что-то слишком тёмное для слюны. «Если давно тут сидит, не удивлюсь, подхвати он пневмонию», – приняв решение, Гаара достал из кармана платок. Дождавшись, пока ребёнок успокоится, он осторожно вытер ему рот и руки. Запихав окровавленную ткань обратно в карман, мужчина склонился ниже, погладил мальчика по голове. – Пойдём, я отведу тебя в больницу. Не встретив никакого сопротивления, пианист поднял малыша на руки. Нахмурился, осознав то, насколько незнакомец лёгкий. И, кинув безразличный взгляд на оставленный зонт, вернулся на улицу, направляясь к проезжей части чтобы поймать такси. Через полчаса Гаара уже заполнял бумаги в больнице, пока ребёнка обследовал дежурный врач. Диагноз был не утешительный, но прогноз мог бы порадовать отчаявшегося родителя. Ещё через час, закончив беседовать с полицейским, мужчина отправился домой, теперь занятый мыслями о том, зачем он так поступил. Его действия, впрочем, не были до конца бескорыстными – то, что действительно не выходило у Гаары из головы, был голос пацана. Хриплый, тихий, ещё не сломавшийся – но именно он его зацепил. «Кто знает, быть может это – знак?» – размышлял пианист, укладываясь спать. Он не был суеверным, однако в удачу не мог не верить в силу своей профессии. По счастливому стечению обстоятельств, график продюсера на ближайший месяц от встречи с маленьким незнакомцем был почти не загружен и Гаара мог, без опасений нанести своему делу урон, как навестить мальчика в больнице следующим же утром, так и заняться розыском его родителей. Не имея представлений, кто этот ребёнок, но пребывая в полной уверенности, что он обладает музыкальным талантом, мужчина наметил для себя два основных варианта развития событий: 1) отец и мать наркоманы/алкоголики/прочие тунеядцы/тяжело больные, которые совсем не следят за ребёнком, в результате чего тот и оказался на улице. В общем, при наличии близких родственников, Гаара мог бы договориться с ними об обучении и дальнейшем продвижении… и, признаться, этот вариант ему не нравился. Родители, оставившие своё дитя на произвол судьбы, не могли внушать доверие, а значит, узнав о таланте, постараются превратить мальчишку в дойную корову. 2) он сирота и тогда, при наилучшем исходе, можно будет оформить попечительство. Хлопот больше, особенно в начале, и если ему ещё нет 14, но, по итогу, значительно спокойнее им обоим, да более подходит для привычного самому Гааре контроля. У мужчины развивалось непривычное, странное для него самого желание помочь ребёнку, но при этом не привязываться к нему слишком сильно. Он хотел быть поддержкой, но не опорой. И позже, размышляя над этим не покидающим его свербением, Гаара пришёл к выводу, что он лишь боялся снова потерять – как когда-то давно, отца и мать… ведь за все те годы своей успешной музыкальной карьеры он так и не смог… не захотел ни с кем по-настоящему сблизиться. У Шинки (так звали мальчика – это врачи выяснили ночью, когда у ребёнка улучшилось состояние), как и подозревал пианист, обнаружили пневмонию. Но своевременное лечение и хороший уход быстро поставили парнишку на ноги. Через две недели он уже шагал хвостиком за Гаарой – чистый, умытый, в новеньком простеньком костюмчике, идеально подходящем ему по размеру – покидая белые стены в направлении органов опеки и попечительства. Малыш был сиротой – его родители, обанкротившиеся мелкие бизнесмены, попали в автомобильную аварию около трёх месяцев назад, где и скончались на месте, до прибытия скорой. Шинки тогда был в школьном лагере, а, по возвращению, попал не в отчий, а в детский дом. И без того шокированный смертью родителей, мальчик оказался в едва ли не худшем приюте, известном в стране и, опасаясь за собственную жизнь, спустя месяц сбежал в первый раз. Полиция его вернула. Но Шинки уже решил, что умереть на улице от голода или замёрзнуть насмерть значительно лучше, чем оставаться в детдоме, и его побеги продолжились. В итоге пацан и оказался в подворотне, где на него наткнулся Гаара. Вселенная, определённо, улыбалась им обоим: спустя всего месяц бесполезных встреч с представителями приюта, на единственном судебном заседании продюсер стал законным попечителем мальчика, которому в день последнего заседания исполнилось 14. Гаара победно фыркнул, поднялся и, кивнув Шинки, направился к выходу – на улице уже ждало такси, готовое отвезти их обоих к началу далеко не беззаботной, но по планам мужчины – вполне себе счастливой жизни вместе. За время лечения и нервотрепки с правами на попечительство, мужчина с мальчиком успели не раз пообщаться. Гаара убедился в двух самых важных для себя вещах – мальчик талантлив и достаточно покладист (пусть и не без гонора), чтобы он мог воспитать из него звезду. Шинки же снова поверил, что не все взрослые «конченные ублюдки» и нашёл для себя настоящего героя, пусть продюсер сразу и прямо заявил ему о своих намерениях. – Послушай Шинки, я не собираюсь становиться для тебя отцом или даже лучшим другом, – Гаара говорил мягко, спокойно, и максимально серьёзно, давая понять, что воспринимает ребёнка как равного себе, а не беспомощного юнца. – Мы будем партнёрами. Сначала, правда, не равноправными, ибо у тебя есть только твой голос и твоя внешность – у меня же связи, деньги и возможность сделать тебя знаменитым. Потому первые пару лет ты будешь получать денег разве что на карманные расходы. Всё остальное будет уходить за твоё обучение, обеспечение, и, если что останется – на твой счёт, который мы откроем сразу же, как только я получу попечительство. – Мальчик просто кивал на каждое его утверждение, потому мужчина продолжал. – Затем, лет в восемнадцать, ты станешь более самостоятельным – это мы пропишем в договоре, чтобы ты не сомневался в моей честности – ну а в двадцать один получишь полную свободу и останешься работать со мной только при собственном желании. – Хорошо. Его светящиеся зелёные глаза говорили о том, что он готов следовать за Гаарой хоть всю жизнь, хоть на край света. Но мужчина был достаточно потрёпан этой реальностью, чтобы не верить в этот блеск детской наивности. Тем не менее, в своей искренности и желании угодить Шинки зашёл значительно дальше, чем того мог ожидать продюсер. По благополучному окончанию суда, когда они вдвоём окончательно вернулись в дом мужчины (с того момента и на ближайшие четыре года ставшим домом для двоих), произошёл один инцидент, вспоминать в дальнейшем который Гаара не хотел ни при каких обстоятельствах, но, в определённой степени, наметивший финальный исход этих странных, запутанных отношений. После ужина, ванны и продолжительного разговора, в котором продюсер озвучил ближайшие планы, наступило время для сна. Спальня хозяина квартиры и комната для гостей, ныне превращённая в маленькие владения подростка, находились рядом, и потому, до последнего момента, пианист не замечал подвоха. Гаара был уверен, что Шинки стал слишком уж тихим и стеснительным потому, что устал, да и он впервые был в новом доме. Но оказалось, причина в другом. Когда мужчина взялся за ручку двери, лёгкое натяжение пижамной рубашки остановило его. Обернувшись, он обнаружил мальчика, который, вместо того, чтобы пойти в свою спальню, в тот момент держался за край мужской одежды. – Что-то случилось? – через паузу спросил Гаара. – Я… – ребёнок замялся и только тогда продюсер заподозрил неладное. – Я хотел бы… – Он сделал несколько коротких вдохов и поднял на своего спасителя взгляд. – Хотел бы отблагодарить вас. Приподнятые в напряжении плечи опустились в привычное положение. – В этом нет необходимости. – Пианист заставил себя слегка улыбнуться – дома он был непривычным натягивать на себя публичную маску. – У нас впереди много времени. Успеешь. Но, вместо того, чтобы отступить, Шинки лишь сильнее сжал ткань. – Вы так много сделали для меня. Лучше… сейчас. В устремлённом на Гаару взоре читались страх и решимость – эта смесь заставила мужчину вновь подобраться. Он не понимал, чего добивается ребёнок, и это его нервировало. – И что же ты хочешь сделать? – опустившись на колено, чтобы оказаться на одном уровне с мальчиком, пианист допустил серьёзную ошибку. Коротко-судорожно выдохнув, ребёнок опустил пижаму и обеими ладонями потянулся к лицу мужчины. Почти страдальческое выражение лица подростка заставляло дрожать и рассыпаться мысленный вариант «это просто объятья». Но только когда расстояние сократилось до пары сантиметров, до Гаары наконец дошло, что это попытка в поцелуй. – Чт… – он мгновенно отшатнулся, едва не потеряв равновесие. – Ты что?! Следующим желанием было схватить парнишку за плечи, встряхнуть и выкрикнуть: «Зачем?!» Мужчина сдержался – потерянный, разбитый вид дрожащего перед ним Шинки не располагал к резким движениям. – Но вы… я…. – сжатые в тонкую бледную полоску губы мальчика кривились в преддверии плача. – Вы же взяли меня… из-за того… «Он же не так долго был на улице…» – с тяжелым вздохом выпрямившись, продюсер осмотрел ребёнка с ног до головы печальным взглядом. – Тебе кто-то сказал, что надо сделать «в благодарность» за спасение? Подросток всхлипнул, кивнув. – Что именно? – вероятно, какой-нибудь сердобольный родитель отругал бы Гаару за столь прямой вопрос. Однако ему нужно было знать наверняка. Чтобы раз и навсегда пресечь даже возможность повторения этой ситуации. В уголках зелёных глаз заблестели слёзы, Шинки сжался, вцепившись в подол собственной рубашки. – Взять в рот пенис… или позволить сделать то, что вы захотите, даже если будет больно. Тяжелее всего оказалось не прикрыть глаза ладонью. – Ты кому-нибудь уже делал это? Мальчишка замотал головой. Гаара незаметно-облегченно выдохнул. – Почему ты поверил, что это нужно сделать? – Потому что… хорошо и красиво одетый человек не может взять к себе такого, как я, просто так. – Но мы уже не раз обсудили с тобой твоё будущее, Шинки. – Ответа он не дождался – ребёнок лишь всхлипнул, очевидно боясь утереть катящиеся по щекам слёзы. – Ты не веришь мне? Подросток вскинулся. – Верю! – его тело продолжало содрогаться от рыданий. – Но что… что если я не смогу? Если не смогу петь? Выступать? Я никогда не делал так раньше. – Он стёр кулаком дорожку с правой щеки, размазав сопли под носом. – Потому хотя бы как-то… Поняв, что подопечный сам по себе не успокоится, мужчина поднял руку и осторожно погладил ребёнка по голове. – Ты сможешь, не сомневайся в этом, Шинки. У тебя талант. И всё, что от тебя требуется – усердно работать. – Встретившись с растерянным взглядом собеседника, нехотя добавил: – А, даже если нет, я найду тебе хорошую семью. Или отправлю в хорошую школу. Ты никогда больше не окажешься на улице, обещаю. И тебе никогда никого не придётся благодарить сексом… только если по обоюдному согласию, – уже тише произнёс Гаара, убирая руку. Встал, осмотрелся в поисках того, чем бы утереть лицо мальчика. Ничего не найдя, повёл его в ванную комнату. – Но я верю в то, что ты добьёшься многого в мире музыки. – Остановившись у порога ванной, он осмотрел заплаканного парня, теперь находящегося под его опекой. – «Экий непрезентабельный вид». – Улыбнулся. – Нет, я гарантирую – ты станешь звездой, Шинки. Тот случай был единственным разом, когда Гаара видел своего подопечного плачущим. Конечно, при не имении у юного дарования музыкальных основ, обучить игре и даже пению в пару шагов не получилось – на всё потребовались тысячи часов той самой усердной работы, о которой говорил продюсер, но уже спустя полгода Шинки выступил с сольным номером на своём первом концерте. И, вышколенный, лишённый боязни сцены, маленький музыкант признался сам себе – он многого может добиться. С того момента работать с мальчиком стало значительно проще – последний из вероятных столпов недоверия был разрушен. Что же до «способа благодарности» за опеку, на который подросток едва не решился, то на следующий же день Гаара не пожалел несколько часов своего времени, чтобы серьёзно поговорить с Шинки о половых отношениях в их сфере. – Признаю, постелью можно расплатиться почти везде – так уж устроен наш мир. И тебе, через некоторое время, могут поступить первые из подобных предложений. Но не соглашайся, ни при каких обстоятельствах. Для того чтобы заключить выгодный контракт, у тебя есть я. Не стоит превращать секс в средство достижения целей. Оставь его для удовольствия. – Мальчик кивнул. Но по покрасневшим щекам мужчина понял, что эта тема ещё не до конца понятна для него. – «Оно и к лучшему». – Вздохнув, он продолжил: – Что же до меня, надеюсь, ещё вчера ты уяснил, что в сексуальном плане ты мне не интересен, – хотелось скривиться, но Гаара лишь благоразумно сделал подтверждающее движение рукой. – Я не педофил. Никогда им не был и в будущем становиться не собираюсь. – Извините. Пианист мысленно покачал головой: это было как минимум пятое извинение со вчерашней ночи. – Ты не виноват. Это я не предусмотрел такого исхода. – Но, получается, я поверил незнакомцу на улице, а не вам. – Ты ещё ребёнок Шинки. И моя задача, как ответственного взрослого, обеспечить твоё будущее, в том числе и в плане знаний об окружающем мире. Потому не стесняйся спрашивать, если что-то не понимаешь. – Хорошо. Под крылом Гаары продвижение юного музыканта шло семимильными шагами. Но всё влияние и знания мэтра были бы бесполезны, если бы не усердие, рвение и, бесспорно, талант выбранного им подростка. За какой-то год вся нерешительность, неуверенность, угловатость движений пропали и рядом с мужчиной Шинки уже выглядел так, будто с самого детства общается в мире музыкантов. Их даже стали принимать за отца с сыном – что сам пианист списывал на неосознанное подражание со стороны мальчика. Впрочем, им обоим это было только на руку. Пение приносило прекрасные результаты – именно те, на которые рассчитывал мужчина. Но в игре на клавишах всё было не так гладко. Шинки старался и технически исполнял произведения верно, однако ему не хватало гибкости, оригинального подхода, которые могли бы захватить публику. «Я мог бы обучить его своей игре, но на это уйдёт слишком много времени» – размышлял продюсер. – «Он способный, но, пожалуй, фоно не его инструмент». – Это понимание натолкнуло Гаару на мысль поэкспериментировать в другой области. Именно так они пришли к гитаре. Когда ещё через год Шинки показал ему свою первую песню, написанную для семиструнной, пианист окончательно уверился, что классическая сцена не для его подопечного. Подправив несколько фрагментов, Гаара вернул лист мальчику и отправил его репетировать. – Вопрос лишь в том: поп или рок? – тонкие губы тронула лёгкая усмешка. – Хотя, зачем ограничиваться чем-то одним. На восемнадцатилетие в жизни уже возмужавшего, подтянутого и привлекательного юноши произошло два важных события. Во-первых, его дебютная сольная песня взорвала поп-чарты, в считанные недели превратив музыканта в кумира тысяч молодых людей. Во-вторых, Гаара вручил ему ключи от новой квартиры (приобретённой на заработанные юношей деньги) и выдворил жить отдельно. К этим событиям парень был одинаково готов, хотя второе его скорее огорчило. Впрочем, новый дом находился в одном районе со старым, потому юноша по возможности наведывался в гости к наставнику. Мужчина был доволен – его план претворялся в жизнь без сучка, без задоринки: ещё пару лет и Шинки можно будет отправлять в свободное плавание без опасений за его карьеру, финансовое или психологическое состояние. Хотя, учитывая их отношения, пианист сомневался, что подопечный захочет сменить делового партнера. – Если заниматься только его группой, то почему бы и нет… – поделился мыслями с пустой комнатой Гаара. – Зная Шинки, я смогу жить собственной жизнью без лишних нервотрепок. «Журналистские расследования», «скандалы» в жёлтой прессе изначально мало волновали их обоих: парень был слишком сознательным, чтобы кидаться в омут с головой, а воспитание Гаары тем более не позволяло «пускаться во вся тяжкие». Конечно, он мог подраться, сходить на свидание и даже однажды напился на вечеринке (после чего под холодным взглядом опекуна пробормотал «никогда больше» и крепко держал данное слово, всегда ограничиваясь единственной бутылкой пива на весь вечер), но миру шоу-бизнеса так и не удавалось затянуть невидимую удавку на молодой шее. Другим успех кружил голову, но у Шинки было что-то своё на уме, к чему он упорно стремился, отмахиваясь от ядовитой наживы минутных наслаждений, как от назойливой мухи. Гааре нравилась эта черта молодого человека, хотя он лишь смутно представлял, что именно является целью его подопечного. Шинки любил выступать, петь, играть на гитаре, репетировать, писать новые песни, ему искренне нравилось дарить людям счастье своим творчеством, и, по возможности, он даже отвечал фанатам лично. Музыка была его любимым другом, миром и тяжёлым трудом, но, в то же время, какой-то одной, важной детали в этой картине не доставало… и мужчина никак не мог понять, чего именно. Что же до самого продюсера, после переезда мальчика он снова остался один. Гаара не признавался даже себе, что, спустя четыре года жизни под одной крышей, он привык к компании и теперь скучает без своего «неотёсанного» (хотя ныне вполне даже отполированного) бриллианта. Они почти ежедневно виделись и, только возвращаясь в пустую квартиру, мужчина иногда оборачивался на пороге, ожидая, что парень идёт следом. Но, на его взгляд, Шинки не выказывал тоски: он с головой погрузился в работу, быстро превратив половину новой квартиры в студию, записывал новые песни с молодой командой для своего первого тура, общался с фанатами, прилежно ходил на интервью и встречи, о которых договаривался Гаара. И всё так же, как и прежде, оказывался рядом, если надо подать учителю стакан воды или заказать любимый кофе. Призрак одиночества поглаживал мужчину по плечам, но быстро испарялся при появлении парня. И именно от этого становилось особенно тоскливо – ведь близился тот день, когда их встречи станут реже – хотя пианист не понимал этого, лишь чувствовал. За два с половиной года популярность группы Шинки, «Суна», лишь выросла. Всю троицу (вокал-гитара Шинки, клавишные Йодо, ударные Арая) узнавали и обожали. Голос молодого певца был подарен не одному десятку персонажей аниме, игр и фильмов. Рекламные кампании, выступления, концерты, передачи… подопечный Гаары покорно следовал туда, куда указывал продюсер. Ровно до тех пор, пока не увидел расписание предстоящего мирового тура. Тут юноша впервые за всё время, что называется, «встал в позу». Эти двое ругались редко. Вернее сказать – могли поспорить, кто-то один мог быть против, но они всегда находили выход, компромиссное решение без повышения голоса и глупых обид. Но в этот раз, стоило мужчине пару раз попытаться настоять, чтобы график остался нетронутым, как его подопечный разозлился. – Сократи время подготовки. Я знаю, ты можешь, – Шинки старался говорить спокойно, но в его голосе звенело напряжение. Пианист, естественно, слышал это. – Тур должен закончиться в декабре. – Зачем, Шинки? Нынешние промежутки специально рассчитаны на то, чтобы вы успели восстановиться. Если тебя волнуют расходы, то… – Да нет же! – молодой человек резко выдохнул, хмуро смотря на продюсера, будто тот упускает из вида важную и очевидную деталь. – А что тогда? – в большинстве случаев Гаара быстро распознавал причину недовольства музыканта и именно так находил компромисс. Но сейчас он терялся в смутных догадках, и ему ничего не оставалось, как спросить прямо. – Объясни, Шинки. – Мой день рождения, – он очень старался не говорить сквозь зубы, и это лишь больше вгоняло мужчину в ступор. – Я хочу отметить его дома. Со всеми. Старший недоумённо моргнул. Это был не первый раз, когда на важную дату выпадало рабочее мероприятие – но до сих пор гитарист относился к подобному явлению спокойно. Ему, напротив, нравилось получать поздравления на передачах или во время концерта, а потом приходить домой и устало-мирно собираться узким кругом друзей. Потому, составляя график, Гаара учёл эту закономерность – так, по ныне существующему, тур заканчивался в феврале и после дня рождения было запланировано ещё два концерта. «У него какие-то планы, о которых я не знаю?» – осмотрев юношу с ног до головы, продюсер хмуро обратился к расписанию. – «Он не хочет мне говорить, но они важны». – Вздохнул: его мозг уже работал над тем, как исправить ситуацию. – Вы устанете в полтора… нет, в два раза больше обычного. Завершающий концерт будет в канун рождества. И ещё придётся провести один дополнительный в феврале в Токио, – изрёк он через несколько минут. – Если в конце февраля, то меня устраивает, – музыкант очевидно расслабился. – Тебя? – пианисту в новинку был и подобный эгоизм – Шинки, которого он знал, всегда думал не только о себе, если речь шла о концерте. – А команду? – Мы в порядке, – первой произнесла Йодо. Они с Араей стояли поодаль и наблюдали за разворачивающейся сценой молча. – Изначально на это и рассчитывали-с, – поддержал ударник. Гаара снова нахмурился, почувствовав заговор. Это вряд ли было что-то опасное. Но он не любил сюрпризы. – Хорошо, тогда я предупрежу остальных и всё организую, – он убрал планшет в сумку, в очередной раз смерил взглядом подопечного. – Больше никаких пожеланий? – Нет. Теперь всё в порядке. Спасибо. Кивнув, мужчина удалился. Убедившись, что продюсер ушёл, группа собралась в тесный кружок. – Это было опасно, Шинки, – ткнула друга под ребро девушка. – Ты сам на себя похож не был. – Мне стоило понять, что он растянет тур, – фыркнул лидер, проведя рукой по волосам. – Я сам виноват, что не предупредил его. – Гитарист скривился. – Но он мог бы и догадаться, что совершеннолетие – не обычный день рождения. Вот я и не выдержал. – Ты сорвался, потому что план был под угрозой-с, – назидательно заметил Арая. – Да уж, – Шинки скрестил руки на груди, сверля взглядом дверь. – Я не позволю пустить коту под хвост пять лет подготовки. Ударник присвистнул, Йодо коротко рассмеялась. – Знал бы господин Гаара, на что ты идёшь ради любви к нему. – Вот скоро и узнает. Шинки был влюблён… Хотя нет, не так. Он точно знал, что любит человека, давшего ему почти всё, что юноша сейчас имеет – Гаару. Это чувство не возникло спонтанно. Оно росло, не раз трансформировалось и, в результате, стало необходимостью, жаждой всегда, до конца своих дней, находиться рядом с этим мужчиной и ни с кем иным. Тот случай в детстве, с глупой и несуразной попыткой продать своё маленькое тело, не стал причиной любви или привязанности. Однако именно он, вместе с последовавшим разъяснительным разговором, заложил первый кирпичик доверия, понимания, открытости и прямоты Гаары, того, что нынешний Шинки считал лучшими человеческими качествами. Парня восхищало в своём попечителе всё – и это было естественно для влюблённого человека. Он не считал, что ему важен только цвет волос/глаз, статус, голос, то, как Гаара одевается, ходит, мыслит, как заботится о нём. Шинки хотелось обнять и сберечь его всего – с редкой сединой, недовольно прищуренным взглядом, возмущением недоработками, изредкой болью в спине и невозмутитмым тоном, равнозначно раздающим как приказы, так и похвалу. Он любил и знал многое, что сам Гаара предпочёл бы скрыть от общественности и даже от своего подопечного, но не мог в силу недостатка наблюдательности и умения читать того, кто подобрался слишком уж близко. Кого он сам подпустил к себе. И самым болезненным было знание того, что до тех пор, пока Шинки под опекой известного мэтра, музыканту от этого самого мэтра взаимности ни за что не добиться. Первым и возможно единственным шансом для него признаться в своих чувствах был день совершеннолетия. Для продюсера он должен был стать символом разрыва. Днём, когда он окончательно отпустит птенца на волю. И, быть может, заметит, наконец, что перед ним далеко не птенец, а зрелый и желающий отношений юноша. Были и другие причины, почему Шинки ставил почти всё на этот день – именно поэтому, увидев расписание, он не смог сдержаться и вспылил. Хорошо, что друзья поддержали. Гитарист особенно ценил этих двоих – Арайю и Йодо – за то, что они не только не считали его ненормальным за эту любовь к учителю, почти отцу, но и всячески помогали своему лидеру в поиске путей к сердцу непреступного Гаары. Для Шинки двадцать первый день рождения должен был стать решающим. Но победа, при всей пятилетней подготовке, слишком во многих факторах зависела от банальной удачи, да настроения попечителя. Но даже хрупкость плана не могла остановить влюблённого парня. Тур прошёл гладко. Воодушевлённый сохранённой возможностью наконец-то признаться, молодой человек отыгрывал концерты один за другим, не чувствуя особой усталости. Группа и команда поддержки, чувствуя настрой лидера, работали так же на максимуме. Без парочки инцидентов не обошлось, но их вовремя удалось взять под контроль, потому поездка мнением 100% большинства была признана удачной. Новый год «Суна» встретила в Париже, как и планировала, а затем они полетели домой, в Японию. Приближался назначенный день. Гаара сохранял бдительность, пытаясь понять, что же такого задумал без-пяти-минут-почти-не-подопечный, но никак не мог раскусить скрытную троицу, ибо даже не предполагал, что в деле могут быть замешаны такие чувства к нему. На самом празднестве мужчина благоразумно выпил единственный бокал предпочитаемого вина (гитарист, по обычаю, ограничился той самой бутылкой пива) и особенно напрягся, когда в десять часов вечера немногочисленные гости засобирались домой, в то время как парень попросил лично его остаться. Это подтвердило догадку о неком «серьёзном разговоре», да только тема оставалась покрыта мраком, полог которого Шинки не собирался поднимать даже пока они на кухне занимались уборкой посуды. Напряжение и недоумение продолжали расти, и, когда они, разобравшись с беспорядком, вернулись в гостиную, да опустились на диван (не слишком близко, но и не достаточно далеко друг от друга), время подходило к одиннадцати. Первым сдался Гаара. – Может, скажешь уже, что хотел? – он сидел вполоборота на левой стороне софы, опустив руку на подлокотник и хмуро-изучающе смотрел на музыканта. Молодой человек, расположившийся откинувшись на спинку, открыл глаза и повернул голову в сторону мужчины. Со вздохом выпрямился. Опустил ладони между ног и смерил своего продюсера взглядом. – Скажи, я сексуален? Лицо старшего чуть вытянулось от удивления, но он быстро взял себя в руки. «Проблема на личном фронте? Но почему он столько ждал, чтобы обратиться с ней именно ко мне?» – Конечно. Невозмутимый ответ заставил губы парня изогнуться в ухмылке. – Действительно, я не так поставил вопрос. – Прежде, чем Гаара попытался уточнить, Шинки продолжил: – Я достаточно сексуален для тебя? Ты бы хотел заняться со мной сексом? У мужчины непроизвольно дёрнулся глаз. Его первой реакцией стало воспоминание о детской попытке «отблагодарить» важного красивого дорого одетого человека за то, что он взял его к себе. Но пианист отчётливо осознавал, что сейчас парень не только хорошо понимает суть того, о чём говорит, но и предельно серьёзен. «Эксперимент?» – выдал барахлящий в оценочном суждении мозг, пока они молча смотрели друг на друга. – «Давнее желание узнать ту мою сторону, от которой я его отвадил?» Выглядящая вполне реалистичной вторая догадка разбилась в брызги о волнорез последовавшей фразы. – Даже так не понятно, да? Медленно вдохнув-выдохнув, Шинки опёрся одной рукой о диван, плавным и быстрым движением сократил расстояние между ними, и произнёс: – Я люблю тебя, Гаара. Хочу. Страстно желаю. Какую лучше фразу подобрать, чтобы до тебя дошло, что я уже давно вижу в тебе мужчину, с которым хочу переспать. Один раз, второй, третий, десятый. Каждый день просыпаться с тобой в одной постели. Трахаться с тобой, заниматься любовью. Вступить в брак. Быть с тобой до конца жизни. Я не шучу, не пьян, не обкурен, и ты прекрасно знаешь это. Выдав такую тираду, парень смолк, внимательно следя за реакцией собеседника. Потребовалась пара минут, прежде чем весь смысл дошёл до продюсера. Хотя уже на первых двух фразах в его глазах читалось неверие. – Любишь? – Люблю. – Хочешь? – Хочу. – Меня? – Я тебе сейчас вставлю, если ты продолжишь ходить вокруг да около, – процедил парень. Его взгляд и тон стали точно такими же, как в день, когда он возмутился относительно расписания тура – Шинки злился. – О-о-о, ну, попробуй, – сузил глаза старший. Подыграть пианист решил зря – парень мгновенно перешёл к действиям, впившись в его губы поцелуем и вдавив весом своего превосходящего тела в угол дивана. Это был далеко не первый раз, когда человек выказывал искреннюю, ощущаемую заинтересованность в сексе с ним – по молодости Гаару зажимали и в ночном клубе, и в случайном отеле во время тура, и даже в гримёрке – но прежде ослиный напор никогда не срабатывал. Как бы не пытались его завести, если мужчина был против близости, покусителю оставалось лишь отступиться, глотая горькую обиду за так и не последовавшую реакцию. Только Шинки переплюнул всех разом. Парень был для него особенным. Продюсер усиленно отмахивался от их связи, только вот четыре года, проведённые под одной крышей, и семь лет совместной работы, когда он вырастил звезду буквально с нуля, не могли пройти бесследно. Хотя, даже так, всё это имело второстепенное значение: сейчас Гаара был не в состоянии игнорировать ту любовь, с которой Шинки целовал его, обнимал, притягивал к себе. То до безобразия открытое и прямое признание, выпаленное разом, сходу. Скользящие по телу ладони оставляли за собой полыхающий след, лёгкий укус в шею прострелил, как удар током, а упиравшийся в его собственный пах вставший член парня наполнял голову непристойными мыслями. Желанием. Но Гаара упирался, коротко выдыхая на каждую новую ласку и старательно пытаясь скрыть участившееся сердцебиение. Спустя минут пять Шинки зажал возлюбленного в своих объятьях и, встретив недовольный взгляд, ухмыльнулся: – Что за упрямство? Ты что же, думаешь, я буду хуже твоих игрушек? Мужчина вдохнул. А вот на выдох памяти от неожиданности не хватило – он был уверен, что Шинки не знает о его склонностях к саморазвлечениям. Что никто не знает. – Так, конечно, проще, – продолжил парень, – тебя почти готовить не надо. Но дай мне хотя бы попробовать, раз на признание не реагируешь. – К-когда? – с шипением, краснея, выдавил Гаара, всё ещё не принимая тот факт, что его самая тщательно скрываемая тайна, оказывается, раскрыта каким-то мальчишкой! Нет… именно этим мальчишкой! – Как давно ты знаешь?! Певец принял задумчивый вид всего на пару секунд. Это было весьма забавно, учитывая, что именно он находился сверху. – Лет с пятнадцати. Мы тогда ещё жили вместе. Гаара сцепил зубы, упёрся в грудь нарушителя спокойствия теперь с серьёзными намерениями освободиться. Но вырваться не получилось – куда уж ему, утончённому аристократу, против такого кобеля. Который, к тому же, владеет приёмами борьбы. – И… разве тебе не противно было рядом со мной всё это время? – стыд жёг щеки. По сути, то, что он избрал для себя именно этот путь, не было ненормальным – он имел право на удовольствие в собственном стиле. Но знать, что Шинки знает… – С чего бы? – взгляд подчеркивал искреннее замешательство. – Многие так делают. – Он сделал паузу, ухмыльнулся. – Хотя мне не зашло. – Ещё помолчал, рассматривая лицо мужчины. – Но, знаешь, сейчас мне действительно обидно, что ты предпочитаешь резиновый член моему. Это была провокация. Старший знал, что на неё не надо вестись. Ни в коем случае – это бы означало полное поражение, признание, что до сих пор сопротивление было ложным. Что он принял и ответил на признание положительно, пусть и не осознанно. Но именно в тот момент Гаара наконец-то признался себе, что хочет быть спровоцированным. Именно этим наглецом. Что вот сейчас он не прочь оказаться с ним в одной постели. «Можно считать это подарком на день рождения», – промелькнуло в голове. – Так я не знаю, каков твой. Вместе с ослабевающим упором мужчины на лице Шинки всё шире расползалась коварная, довольная улыбка. – Сейчас исправим. Одежду с них обоих парень буквально содрал. Сдерживаемое в течение нескольких лет, желание вынуждало его тяжело дышать, судорожно расстёгивая сначала ремень, а затем и уже намокшую ширинку своих брюк. Гаара стал более податливым, чем пару минут назад, но по-прежнему оставался привычно отстранённым, словно они не сексом занимались, а были на репетиции. Впрочем, к такому певец был морально готов. Куда важнее было то, что тело мужчины реагировало на стимуляцию открыто – и когда одежды на старшем совсем не осталось, гитарист с удовольствием обнаружил приподнявшийся член. – Значит, я, всё же, достаточно хорош для тебя, – пробормотал он, обхватывая плоть пальцами. Продюсер не ответил, лёгким кивком предложив парню продолжать. Признаться, юноша всё ещё злился – было на что – потому, для начала, он сделал обманный манёвр, наклонившись и обхватив ещё не до конца вставший пенис губами. Слегка пососал и, добившись первого довольного стона, отстранился. – Только первый раз я хочу по-другому, – произнёс он, забираясь на диван с ногами. Мужчина возражать не стал. Подготовка едва ли потребовалась – немного смазки, ласки и его изнывающий от эрекции член наполовину вошёл в мужчину без всякой задержки. Шинки почти расстроился тому факту, что его лишили удовольствия прелюдий, но изменившийся в лице партнёр с лихвой компенсировал этот промах. Привыкший к тому, что всегда прав, Гаара нехотя признал – как бы хороша не была секс-игрушка, партнёр может лучше. Парень был неприлично внимательным к нему – настолько, что всего пара минут настоящей близости содрала все маски продюсера прочь. Никакой хладнокровности, сдержанности, напускного безразличия: блаженные стоны непрерывно смешивались с глубокими выдохами. Мужчина начал цепляться за плечи парня, с силой вдавливая пальцы в кожу. Бормотал «вот так», «ещё», «сильнее», попеременно утыкаясь то в шею, то в волосы Шинки. Обнимая его, ероша тёмные локоны, прижимаясь. Коротко смеялся на поцелуи с нежными укусами и снова несдержанно стонал, чувствуя движения партнёра. Выгнувшись на очередном сильном толчке, мужчина соскользнул со спинки дивана и упёрся локтями в подлокотник. Хотел вернуться обратно, да почувствовал, что этот угол особенно удачный. – Продолжай, – выдавил он, вцепившись в обивку, и тут же ахнул на новый чувствительный удар. Гаара привык к дополнительной стимуляции ствола – да только собственных рук положительно не хватало. Если бы он попытался дотронуться до себя, то потерял бы опору. Но Шинки знал и это: после нескольких толчков в новой позиции, одна из его ладоней отпустила поясницу и обхватила плоть партнёра. – Да-а… – мужчина запрокинул голову, чувствуя приближение оргазма. Давно он не кончал так быстро. И первый раз на памяти любовник ублажал его без дополнительных проб и ошибок. Вскоре остановился и Шинки. Крупно содрогнувшись всем телом, он опустился на грудь партнёра. Несколько минут прошло в тишине тяжёлого дыхания, постепенно приходящего в норму. Пошевелившись, парень обнял мужчину и, уткнувшись ему в шею, произнёс: – Я люблю тебя, идиот ты недалёкий. Будь моим. Гаара молчал. Он не знал, что ему стоит ответить. «Это… неправильно?» – мужчина опустил руку, до сих пор лежавшую на спинке дивана, запустив пальцы в спутанные волосы парня. Гитарист глубоко вздохнул почувствовав прикосновение, объятья стали чуть сильнее. – «Он ведь не тот, с кем бы я хотел быть… этот мальчишка», – ему было тяжело, жарко, до одури приятно и слишком запутанно. Почему он вообще согласился на это? Дал себя спровоцировать? И получил удовольствие, которое уже давно не испытывал? – «Но тогда с кем я бы хотел быть… один?» – Холод воспоминаний ткнул ножом между лопаток и мужчина дёрнулся. Певец отреагировал, подняв голову, уперев подбородок в грудь продюсера. Он всё ещё ждал реакции на своё признание. «Тебе ведь понравилось, не пытайся это скрыть», – красноречиво говорил его взгляд вместе с мольбой об ответе. – И на ком же ты так хорошо тренировался? – Гаара знал о большинстве немногочисленных связей своего единственного воспитанника (все они были девушками). Понимал и то, что сейчас совершенно не подходящий момент спрашивать подобное. Но, ущемлённый раскрытием личной тайны, и безжалостно (хотя и с бесконечной нежностью и страстью) выебанный, не удержался именно от этого вопроса. – Я хороший теоретик, – Шинки полуприкрыл глаза, чуть склонив голову набок. – Правда, первый раз занимался сексом по любви. Мужчина уже собирался добродушно усмехнуться на первую фразу, когда вторая пронзила его в самое сердце. Пусть про свои чувства парень сказал уже третий раз за вечер. «Так вот что это было», – раздавшийся в ушах глухой «бум» ясно дал продюсеру понять, что его, наконец, проняло, – «...по любви». Мужчина медленно выдохнул, и произнёс, закрыв глаза, чтобы не видеть лица парня, который в этот день во всех смыслах перестал быть его подопечным: – Что же… полагаю, я тоже. Переход с одной ступени отношений на другую не меняет мир: он лишь преломляет восприятие, заставляет обратить внимание на то, что раньше по той или иной причине игнорировалось. Например, Гаара знал, что молодой человек привлекателен и имеет возбуждающий вид даже в простой футболке на выпуск и рваных джинсах, со всклоченными, не уложенными волосами и едва ли выспавшийся – это ему было положено знать, как продюсеру, ответственному за продвижение молодого кумира школьниц, студенток и тётушек «немного за тридцать». Но он никогда раньше не поддавался очарованию только что проснувшегося певца, в мятой пижаме, с отметками складок подушки на лице, с сонным видом чистящего зубы. Или запах, свойственный только ему? В своё время именно мужчина выбрал марку духов, которыми Шинки пользовался до сих пор и, ожидаемо, они были приятны его вкусу, но естественный аромат мужского тела, к которому продюсер раньше не прислушивался, теперь окутывал и дурманил, вызывая в памяти горячие образы вчерашней близости. Даже простые, привычные движения – отведённое плечо, размятие шеи, или то, как парень небрежно почесывает бок, запуская руку под пижамную рубашку – всё это воспринималось как нечто новое, словно обретало розово-голубоватый отблеск, как у нацепившей на нос модные очки блондинки. Да только в то время как Гаара открывал для себя всё новые прелести в Шинки, парень вёл себя до безобразия обычно. В его действиях – пусть и выявляющих его привязанность к мужчине и даже некоторое собственничество, подчеркнутое обронённым «доброе утро, любимый» и почти невинный шлепок по заднице, когда они зашли в ванную и остановились у раковины – не выражалось то, что парень приобрёл нечто кардинально новое и теперь вовсю наслаждается находкой. Он вёл себя так, будто они давно вместе, и это утро, впервые за последние три года проведённое в одной квартире, ничем не отличается от всех предыдущих. – Ты был уверен, что я отвечу, – заключил Гаара за завтраком, убедившись, что проявлений удивления и восторга от любовника он не дождётся – только лишь довольное урчание здоровенного сытого кота, (наконец-то) устроившегося в любимом ложе. И это несмотря на то, что вчера его взгляд при признании выражал столько сомнения. – Почему? Шинки жевал в тот момент и культурно не стал отвечать сразу. Проглотив и сделав глоток чая, он махнул ладонью в сторону, демонстрируя лёгкое недоумение. – Очевидно потому, что мы похожи. – Мужчина нахмурился и парень продолжил: – Каждый из нас всегда добивается своего. В любой сфере. А, поскольку моё желание не противоречило твоему, твой ответ и был положительным. – И только? – пробившаяся впервые за сорок лет завеса романтики начала спадать и продюсер с горечью почти признался себе, что недоволен таким раскладом. Но тут обязан был быть подвох – иначе ему следовало бы пересдать экзамен на знание характера Шинки. Певец выдержал короткую паузу, пристально рассматривая человека, которого любил давно и молчаливо. Фыркнул. – Я серьёзно думаю, что это одна из причин, но, в таком случае, первая же ночь не была бы такой жаркой. Гаара почувствовал прилив крови, сердце снова отозвалось глухим ударом в ушах – вот знал же! – Я привык к тебе. К тому, что ты рядом. Твоей поддержке. Вниманию. Заботе. Ты всегда выбирал то, что лучше для меня, не в ущерб себе – и это в тебе мне тоже нравится. Ты стал для меня всем. И то, что ты не замечал моих чувств, поначалу сильно ранило, тяготило меня. Но потом я начал следить, запоминать, изучать. Это была одновременно попытка отказаться от любви к тебе и способ стать ближе, понять, подобраться. Я даже записывал твои привычки, чтобы лучше запомнить. Так, кстати, и узнал про игрушки. – Теперь фыркнул мужчина. – И вот, тщательно разбирая всю полученную информацию о тебе, я понял три вещи. Во-первых, ты не примешь моих чувств до тех пор, пока мне не исполнится двадцать один, а, значит, и демонстрировать открыто их бесполезно. Потому что, несмотря на всё твоё бдительное отношение ко мне и партнёрские заверения, ты упорно считал меня ребёнком. Что, собственно, не удивительно, ведь у нас почти двадцать лет разница. Но последние пару лет мне было весьма обидно, ага. Во-вторых, ты боишься отношений. Боишься привязываться. Это я осознал далеко не сразу. Думаю, лет в восемнадцать, когда ты выдворил меня в отдельную квартиру, чтобы я полностью заботился о себе сам. Да, это было проявлением мудрости, но так ты хотел отдалиться, замкнуться, показать, что тебе никто не нужен – по крайней мере, слишком близко. Думаю, в этом виновата потеря родителей, но я не психолог, так что судить не буду. – А в-третьих? – После анализа второго пункта я пришёл к выводу, что только у меня есть шанс сблизиться с тобой. – Почему же? – Ты сам впустил меня в свою жизнь. Из всего твоего окружения только у меня был доступ в твоё личное пространство. Я – тот, кто тебе не безразличен, какими бы ни были причины. – Он замолчал, продолжая прямо смотреть на Гаару. – Хотя… меня не покидает ощущение, что, будь я девчонкой, ты бы испытывал более глубокие отеческие чувства и давненько бы сплавил меня если не замуж, так в помолвку точно. Продюсер молча скривился, всем своим видом демонстрируя непроизнесённую фразу: «да неужели?». – Но это так, рассуждения, чисто сотрясти воздух, – певец пожал плечами. – Факт в том, что ни одного «друга» ты не подпускаешь к себе так близко, как меня. – Ты много на себя берёшь, – без особого энтузиазма возразил мужчина. – Авария, – у продюсера непроизвольно дёрнулся глаз. – Если со мной что-нибудь случится, ты бросишь всё, чтобы оказаться рядом. – Парень выдержал злобно-недовольный взгляд за то, что посмел произнести подобное вслух, и продолжил: – Я для тебя – замена потерянной семьи (ты для меня, впрочем, тоже). Но, в то же время, ты сознательно пытаешься отбиться от этого факта, держа меня на расстоянии. Плюс пол партнёра для тебя не важен – всё это вместе даёт мне лучшие карты в руки. Я не часть твоей семьи, но достаточно близкий и вполне могу стать любовником. – Он сделал очередную паузу, улыбнувшись очень нежно, но грустно. – Впрочем, даже так, это не гарантировало принятия моих чувств – и, в итоге, вчера я понадеялся на удачу, действуя напором. Гаара долго не отвечал, рассматривая сидевшего напротив молодого человека. Он знал его довольно давно и хорошо. Можно сказать – воспитал и вырастил. Взрастил. Именно Гаара привил Шинки большинство нынешних привычек и самосознание, видение мира, способ действовать. И этот паршивец был прав – до вчерашнего вечера мужчина видел в нём всё того же четырнадцатилетнего пацана, которого он взял себе на попечительство… пусть он и вытянулся в два раза, да раздался в плечах. Но не сейчас. После признаний, близости и этих откровений образ мальчишки разбился на мелкие осколки, открывая взору потрёпанного жизнью мужчины красивого, успешного совершеннолетнего юношу, нацеленного на серьёзные отношения. Взгляд на мозолистые руки заставлял дышать глубже, видение губ обжигало кожу, а блеск каштаново-чёрных волос разжигал желание прикоснуться к ним. Шинки был хорош и прекрасно знал это. А Гаара… что вчера заставило его в итоге не сопротивляться объятьям и вызвало ответное влечение? Провокации? Разоблачение? Признания? Напор? Любовь и желание, которые было невозможно игнорировать, подставляясь под ласку? Парень, может быть, и действовал наудачу, но приложил все свои усилия, чтобы чаша весов склонилась в его сторону – не зря готовился не один год. В конце концов, продюсер мог согласиться лишь на единственную ночь – утолить последнее желание мальчишки и отпустить его на все четыре стороны, а, вместо этого, принял чувства парня и сейчас сидит с ним на кухне, выслушивает романтические бредни и понимает ... признаёт, что сам влюбился, как подросток. «Да что же это такое… в мои-то годы», – сокрушённо подумал он. – «Хотя… мне же немного за сорок… я мог бы даже отцом стать без проблем…». Молчание давило и, собравшись, пианист произнёс, пытаясь закончить этот отдающий конфетно-букетным периодом разговор: – А эта госпожа тебя любит. – Для меня более важно, что и ты теперь тоже, – парировал молодой человек. – Хм, а я ничего не говорил о любви, – попытался выглядеть невозмутимым собеседник. – Прямо. Шинки опёрся локтями о край и склонился к середине стола, при этом ухмыляясь: – Первый раз вижу, как ты краснеешь от смущения. – Лампа странно отсвечивает, – сглотнув, предположил Гаара. Парень склонился ближе. – У неё слишком холодный свет для красного оттенка, дорогой. Мужчина набрал полную грудь, чтобы возмутиться. Посмотрел в глаза юнцу. Медленно выпустил из себя воздух, вздохнул уже ровнее. – Только не смей называть меня так на людях, Шинки. – Хорошо, – весь его вид просил о поцелуе и, поразмыслив, старший не нашёл весомых поводов отказывать. – Вот и славно, – слегка улыбнувшись, Гаара склонился вперёд, позволяя коснуться своих губ. Шинки настоял на скорейшей расписке. Они сидели на кухне за столом, друг напротив друга. Прищуренные в недовольстве глаза молодого человека горели, пока мужчина в растерянности пытался найти хотя бы один весомый повод, чтобы отвертеться и отложить свадьбу до "лучших времён". – Если об этом узнают, твоей карьере будет нанесён серьёзный ущерб, Шинки. Ты едва закрепился на верхушках чартов. А подобная новость вызовет неоднозначную реакцию. – Даже если так, очевидно, что я предпочту тебя миллиону фанатов, – парировал музыкант. – Достаточно быть осторожными, если тебя это так беспокоит. – Мы не сможем носить кольца. – На публике, но не дома. – Шинки... – Об артистах всегда ходит тысяча слухов. Подумаешь, станет на один больше, – он окинул любимого оценивающего взглядом. – Или ты сомневаешься в моих чувствах? Типа молодой, горячий, разлюблю? – Я не понимаю этой спешки, Шинки, – потёр лоб пианист. Он не лукавил. По мнению старшего они итак находились достаточно близко. Парень коротко-раздражённо вздохнул, прежде чем начать говорить, и продюсер осознал, что это было самое неудачное замечание за весь разговор. – Я ждал пять лет, чтобы тебе признаться. И, после этого, ты говоришь, что я тороплю события? – зло фыркнул гитарист. – Да, я эгоистичен и хочу, чтобы ты был полностью моим. Без остатка. – Сказал кумир миллионов, – устало съехидничал Гаара. – О, ты ревнуешь? – К кому? – мужчина отмахнулся. – Я слишком стар для такого. – М-м-м, – певец прищурился. Затем пожал плечами. – Поживём-увидим. Но кольцо на твой палец я надену в самое ближайшее время. Мужчина молча-обречённо выдохнул. "Вот упёрся. И какой тут может быть компромисс?" Видя, что возлюбленный ещё не сдался, Шинки добавил: – И, либо мы выберем дату и всё остальное вместе... – ухмыльнулся, – либо я всё спланирую сам и потащу в ЗАГС силой. Пианист подпёр кулаком подбородок, окинул любовника почти-смирившимся взглядом. – А если я откажусь? – А ты не откажешься. Желание возражать исчезло вместе с медленным выдохом. Да, это была его жизнь... точнее, с недавнего времени – их жизнь, и решать, рассчитывать, строить планы, делать важный шаг вместе было естественным для любой пары. Но, с другой стороны, столь же нормально позволить любимому человеку решить за тебя, для тебя, в твоё благо, позволить о себе позаботиться. Гаара считал, что роспись через месяц-два после признания – да, это быстро. Но отказывать из-за этого? "Только не после того как я сам признался себе, что люблю". – Не откажусь. Когда ты хочешь это сделать? На подготовку обычного концерта они тратили сил больше чем, в итоге, ушло на планирование и организацию свадьбы. Пара колец, белые костюмы, поездка в ЗАГС в лимузине, да ужин в тесном дружеском кругу, после которого они остались вдвоём в неубранной квартире и занялись страстным сексом. По расписанию этот день оказался даже чуть менее загруженный, чем их обычный, но назвать его "не особенным" Гаара не мог. Мужчину не пробирала дрожь волнения, восхищения, какого-то волшебства момента, мистического перелома, кардинально меняющего жизнь. Он был привычно спокоен... нет слишком спокоен. Умиротворён. Воздух пронизывали золотые, тёплые нити, манящие опуститься в яркий поток благополучия и позволить течению нести себя – сопротивляться им было невозможно. Как и находящемуся рядом Шинки, присутствие которого ещё ярче, чем до этого, вызывало чувство защищённости, счастья, уверенности в том, что любимый будет рядом всегда. "Да" – действительности. "Да" – пониманию. "Да" – поддержке. "Да" – быть вместе и в болезни, и в здравии. "Да", потому что больше никто не нужен. Да. Даже после свадьбы, с учётом, что это был Шинки, Гаара тяжело настраивался на бесконечное желание партнёра находиться рядом, обнимать, касаться, заниматься любовью, продолжительные мечтательные взгляды в рабочей тишине и сон в железных объятьях – не тот у него был склад характера. Но хорошее отношение вызывает привыкание, и через полгода утро без поцелуя хотя бы в щеку уже вызывало лёгкий дискомфорт, хотя сам пианист делать шаг первым всё так же решался крайне редко. Продюсер не ревновал своего избранника к многочисленным поклонницам, ярким актрисам и певицам, неизменно облепляющим привлекательного-перспективного парня на любом светском собрании. Шинки был мил и общителен, но всегда держал дистанцию и ловко выкручивался из навязчивых объятий, а на вопросы про партнёра мягко улыбался, могильно храня заветный секрет. Об их отношениях миру стало известно только пять лет спустя – и то по случайности, когда бывшая работница ЗАГСа проговорилась своей дочери-фанатке "Суны", что "её любимый лидер уже давно женат... к тому же на мужчине, зачем он тебе такой нужен?". Эффект был неоднозначным. Слёзы, угрозы, попытки самоубийства, оскорбления, безразличие, восхищение... реже всего звучали поздравления и признания, что они прекрасная пара. Гитариста расстраивало, когда его любимого называли эксплуататором и педофилом (с чего бы?), но первое время он никак официально не реагировал на поднявшийся кипишь. Предусмотрительно молчал и Гаара. От проведения пресс-конференции музыканты отказались. – К чему это? – ответил журналистам Шинки. – Вы будете задавать вопросы о нашей личной жизни? Пытаться убедить меня в том, что мой избранник меня не достоин? Слишком стар? Ограничен? Вы ничего не знаете о нас, но вот мы прекрасно знаем друг друга. И любые фразы, обронённые посторонним человеком, скажут мне больше о нём самом, чем "откроют правду на истинную сущность Гаары". Я люблю его. Давно, искренне и взаимно. Пять лет моей восходящей карьеры – последствия счастливого с ним брака. Его поддержка, его присутствие, его чувства сделали меня успешным и лучше. Часть поклонников считают, что я их предал. Но мы молчали лишь потому, что знали – будет именно то, что происходит сейчас. Преданным чувствуя себя и я, когда слышу угрозы после стольких лет пожеланий счастья. Вам нравятся мои песни – но все они о Гааре. Именно он моя единственная муза. Без него не было бы ничего, что принесло мне и группе славу. Хотите перестать меня слушать? Ваше право. Я никогда и никого не заставлял этого делать. Как и всегда был честен с теми, кто называл себя моим фанатом. Потому что в этом мире есть только две вещи, которые я действительно люблю: музыка и Гаара. В конце концов шумиха утихла. Слухи растворились, найдя себе новую жертву. Да и скандал, по факту, почти не нанёс урона карьере – за год до этого "Суна" уже получила высшую музыкальную награду. На некоторое время контрактов стало чуть меньше (после телевизионного бума), а затем всё вернулось почти к прежнему ритму. Но к тому времени 27летний Шинки уже пресытился мировой славой. Для него, как и для его продюсера в своё время, было главным сделать имя, а затем отойти в тень, спокойно записывая новые песни и принимая приглашения на различные концерты. На пару лет супруги даже переезжали жить в Нидерланды, но вернулись, заявив знакомым, что там "неподходящий климат". На самом деле младший соскучился по друзьям, а старшему не понравилась атмосфера. В итоге они сменили город на пригород и успокоились на этом. В их дальнейшей жизни, по счастью, не было сильных потрясений. Случались и встречи, и разлуки, и потери. Но, оборачиваясь назад, Гаара иногда лишь удивлённо-счастливо вздыхал, как сильно и к лучшему изменил его жизнь маленький найдёныш.