Триггеры

Жизнь у Робби была вполне обычная. Если не сказать скучная. Да что уж, она была скучной. Обкатанной, налаженной, проторенной как та дорога, по которой он каждый день шел домой. И вообще-то его все устраивало. Ему нравились вечерние посиделки с Зои, веселый треп Милана, собственная комната и просыпаться от запаха кофе. Ему нравилось одиночество и то, что в этой квартире никто не ругался. Ему нравились его друзья, даже школа. Ему даже нравилась его чертова безответная любовь к лучшему другу. Была в этом какая-то своя особенная прелесть. Романтическая безысходность и сладкая боль, которые делали эту влюбленность в тысячу раз острее и «безысходнее». Йенс никогда не взглянул бы на Робби так, как Робби того бы хотелось. Ну, знаете, не очень-то и надо. Робби нравилось все то, что между ними происходило, и тайно вздыхать по нему тоже нравилось гораздо больше. Казалось, что если Йенс, наконец, узнает, даже если по какой-то невероятной причине ответит на его чувства, все уже будет не то. Поэтому Робби хранил этот секрет глубоко в себе, и ничем себя не выдавал. А вечерами, когда он, наконец, оставался наедине с собой, можно было вдоволь фантазировать. В своей голове Робби ни в чем себе не отказывал. Ну, в конце концов, кому это могло повредить. В его фантазиях, Йенс признавался ему в чувствах прямо посреди класса, вставал на парту и орал, что любит его, а Робби глупо стеснялся. Они целовались в школьных коридорах, и им было плевать на окружающих. Они ехали в тачке с открытым верхом по бесконечной черной дороге в какой-нибудь американской пустыне и ветер трепал их волосы, они переглядывались и скрывались в закате, прямо как в голливудских фильмах. Они занимались любовью и Йенс шептал ему на ухо всякие глупые глупости. Такие клише-фразочки, от которых Робби, скажи ему кто такое в реальной жизни, хохотал бы до упаду. «Ты мой единственный», «Я умру за тебя», «Любовь моей жизни» и прочее. Во сне все это звучало круче, особенно когда Йенс говорил это, глядя в глаза, и Робби сходил с ума просто от того, что та самая родинка под его глазом так близко. Ох, уж эта родинка… Даже в реальности, она служила для Робби якорем. Когда Йенс что-то говорил и нужно было срочно оторвать взгляд от его губ, Робби смотрел на эту родинку. Не в глаза, а прямо на нее. Про нее, про эту родинку, как он целует ее, Робби приснилось, наверное, сто тысяч снов. Да, жизнь шла неплохо. Жаловаться в общем не приходилось. И единственным, что омрачало его жизнь была мама. То есть, не само ее существование, конечно. А ситуация с ней. Она шла на поправку, и больше всего на свете Робби боялся, что все может повториться вновь. Помимо жарких снов о Йенсе он видел еще и сны про то, как они с мамой снова счастливы, воображал, как она возвращается, и как обрушивает на него шикарную новость. Доктора испробовали на ней новый метод лечения, и теперь она полностью здорова, а рецидивы исключены. Потом он просыпался, понимал, что все это сон и выдумки — он, конечно, любил маму, но лучше бы она ему не снилась. Потому что в такие дни он ходил сам не свой, и даже прекрасная родинка Йенса не могла отвлечь его от тяжелых мыслей. — Эй, соня… Робби улыбнулся во сне. Он как раз видел прекрасный сон про пятизвездочный отель на испанском побережье, Йенса завернутого в одно полотенце, какие-то супердорогие морепродукты на столике (в принципе, морепродукты — любые — он вообще терпеть не мог — но тут они выглядели, прямо, очень кстати), бутылка Вдовы Клико, утопленная во льду. И то, как Йенс наклоняется к нему, чтобы поцеловать, и полотенце держится на честном слове…а эта родинка, она снова так близко… — Просыпайся… Конечно, конечно. Когда-нибудь обязательно. С тобой вся жизнь как сон, любовь моя…мы можем наслаждаться друг другом целую вечность. — Оу… От этого «Оу» он проснулся мгновенно. Конечно, никакого испанского побережья не было, а вместо Вдовы Клико у него стояла баночка кока колы зеро и принглс вместо морепродуктов. Вместо Йенса был Милан, который хитро улыбаясь, смотрел прямо в лицо. — Какого черта, Милан! — Робби злобно перевернулся на другой бок, накрывшись одеялом с головой. — Ты сказал разбудить тебя, если ровно в семь не выйдешь из этой комнаты. Уже половина восьмого. — Черт, черт! Какого хрена, Милан?! — Робби резво вскочил с постели. Милан едва успел отойти, чтобы не расплескать свой кофе. — Не за что, — все так же улыбаясь, выдал он. — Я опаздываю! Я, черт подери, очень сильно опаздываю! — Подумаешь, это всего лишь школа, — Милан равнодушно махнул рукой. По какой-то странной иронии из всей одежды на нем было только полотенце. И Робби чуть не закатил глаза от того, как тупо это выглядело. Он почувствовал, что настроение сегодня будет дерьмо, потому что он не успеет поесть. А когда он не ел утром последующая его продуктивность бывала почти нулевой. К тому же он опаздывал, а это Робби ненавидел больше всего на свете. Он был тем самым другом, который приходит раньше всех на вечеринку, и тем, кто даже когда пытается опоздать, чтобы проучить других все равно приходит первым. — У меня сегодня важный тест! — это было криком в пустоту, потому что Милан все равно остался таким же мило равнодушным. Он неспешно попивал свой кофе, наблюдая за тем, как Робби натягивает на себя брюки и футболку, как запихивает в рюкзак книги и судорожно ищет телефон. — Ты не видел…а вот же он! Милан смотрел на него подозрительно. Не может же быть такого, чтобы он вслух порол ту чепуху из своего сна, ну не может, нет. — Тебе заняться нечем? — накинулся Робби на него. — Я даже зубы не успеваю почистить. Черт, черт, черт! — он выхватил у Милана из рук кофе, сделал большой глоток и вернул. Милан только улыбнулся. — Удачи тебе, малыш. Робби выскочил из комнаты, быстро надел обувь в коридоре, схватил куртку, а потом вспомнил, что не поблагодарил Милана. — Спасибо! Во-первых, ему хотелось расшибить свой телефон об стену, потому что будильник не прозвенел. Да и вообще, телефон был выключен. Во-вторых, нужно было бежать быстрее, в-третьих, его автобус ехал целый миллиард лет. В-четвертых, когда Робби раскрыл книгу, чтобы освежить знания, то понял, что не может ни на чем сконцентрироваться. В-пятых, кофе Милана был ужасающе сладким и холодным. И наконец, он никак не мог вспомнить в каких клетках происходит митотический кроссинговер. И это было хуже всего, потому что к тесту он готовился почти две недели. Когда автобус дотащился до остановки было уже 8:10. Робби немного успокоился, потому что он хоть и не пришел пораньше, как того хотел, но все же не опоздал. Тем более и митотический кроссинговер плавно и легко вплыл ему в голову. Он все еще чувствовал себя хреново, потому что не поел, и не умылся, а еще сердце сильно стучало из-за бега, но в целом все было неплохо. А когда он увидел Йенса, который махал ему рукой со школьного двора, то все стало еще лучше. Он даже на минуту остановился, чтобы отдышаться. На улице было прохладно, как всегда по утрам, но рваные облака на небе, кажется, сулили хорошую погоду. И Робби представил, как сдав этот чертов тест, отправится с Йенсом в скейт парк. Эта мысль его ободрила, даже сил придала. Он со всем справится, и никакие митотические кроссинговеры не станут ему помехой. Он бы так и предавался своим грезам, если бы кто-то не пихнул его в бок. Не сильно, как будто в шутку. Он не успел заметить, кто это, но услышал смех. Творилось что-то странное. Чем ближе он подходил к школьному двору, тем большее количество людей странно пялилось на него, шепталось, и смеялось. Он взглянул на себя — все как обычно. Может, на лице что? Ощупал лицо. Но перед выходом из дома Робби успел глянуть на себя в зеркало, и насколько помнил, все с его лицом было в порядке. Да, на одной щеке знатно отпечаталась подушка, но, кроме этого, ничего странного и страшного. Тогда снова напрашивался закономерный вопрос — какого черта? Ну, ладно, может он еще не до конца проснулся, может ему все это мерещится, может страх перед тестом наложился на голод, спешку и недосып, еще и сон этот с испанского побережья. Боже. Кажется, один только Йенс смотрел на него как обычно. Не удивленно, не со смехом, а значит все это и вправду выдумки самого Робби, потому что Йенсу он верил даже больше, чем себе. — Я думал, ты будешь торчать тут с семи утра, — сказал он, когда они обменялись рукопожатиями. — Я проспал. Телефон сдох, и Милан не разбудил вовремя, — скороговоркой произнес Робби. Нет, ничего ему не померещилось. Люди по-прежнему косились на него. И смеялись. И перешептывались. — Слушай, какого хрена происходит? — Ты о чем? — кажется, они с Йенсом были единственными, кто был не в курсе. Что бы тут не происходило. — У меня что-то на лице? Почему все так пялятся? — Пялятся? — удивился Йенс, пристально вглядываясь в его лицо. — Не знаю. По-моему, сегодня ты выглядишь так же хреново, как обычно. — Очень смешно, — Робби пихнул его в бок, и они посмеялись. Робби быстро перебрал в голове варианты того, что могло бы произойти, и пришел к единственному выводу. Только если бы по какой-то невероятной возможности им бы удалось влезть ему в голову и узнать про все эти сны. Но это было исключено. Он успокоился, но всего на минуту, пока не увидел как кто-то тычет в него пальцем. — Серьезно. Что с ними? — снова обратился он к Йенсу. Йенс не сразу ответил, копался в телефоне. — Наверное, из-за той штуки, — не оборачиваясь, и не отрываясь от телефона, он показал рукой назад. Но этим никак не вывел Робби из замешательства и тревоги. — Из-за чего блять? — Выше. На миг ему показалось, что Милан со своим дурацким кофе и в полотенце на бедрах так и не разбудил его. Что он все еще спит, а прекрасный сон про испанское побережье перетек в какой-то бред. Потом в очередной раз услышал смех, увидел, как кто-то фотографирует его самого и то, на что указал Йенс. «Робби Ийзерман, ты самое красивое, что я видел в жизни» Огромными буквами на транспаранте, растянутом по всему школьному фронтону. — Какого… Прозвенел звонок. Толпа устремилась ко входу. — Ты идешь? — Йенс отлип от телефона. — Какого хера… — Робби, нам пора. — Но ты видел… — Робби поднял руку, указывая на транспарант. И снова повторил, — Какого хера… — Слушай, мне нужно на химию, догоняй. Йенс убежал, а Робби так и остался стоять, пригвожденный к месту. Он не знал, что его пугает больше. Эта надпись? То, что его теперь не пустят на тест за опоздание? Или директор, который уже спешил к нему навстречу явно не с самыми дружественными намерениями? — Робби! Эй! Робби! Ийзерман! Робби очухался только, когда его потрясли за рукав, и когда красное рассерженное лицо директора оказалось прямо у его собственного лица. — Ко мне в кабинет! Срочно. Только тогда он вдруг понял, что у него тест, что он готовился к нему две недели, и что даже про митотический кроссинговер сегодня вспомнил, что не позавтракал и не умылся, даже зубы не почистил. — Но у меня тест! — В кабинет, — сурово пробасил директор. Стало ясно, что спорить с ним бесполезно. Тут его снова осенило. Робби Ийзерман, ты самое красивое, что я виДЕЛ в жизни. Иисус, Мария и Иосиф…это написал какой-то чувак. То есть, не девушка! Не какая-то безумно влюбленная девица, а парень. Какой-то ПАРЕНЬ влез на фронтон школы, чтобы повесить эту штуку. Его захлестнула паника. Никто не знал, о том, что он влюблен в лучшего друга, никто даже не знал, что девушки его не интересуют от слова совсем. То есть, как друзья, конечно, без проблем, но еще никогда ни одной девушке не удавалось влезть в его сны такое количество раз, которое удавалось сделать это Йенсу. Однажды в такой сон попал Райан Гослинг, но и то, потому что в тот день они с мамой смотрели «Эту дурацкую любовь». Это был один единственный раз. Робби был верен Йенсу даже во снах. Вся школа видела это, вся школа сфотографировала это. Вся школа будет дразнить его этим до скончания времен. Он встал как вкопанный у дверей директорского кабинета, все еще не веря в то, что произошло, и не двигался, пока его снова не позвали. — Как ты это объяснишь? — Как я должен это объяснить? — растерянно спросил Робби. — Ты понимаешь, что это вандализм и порча школьного имущества? — накинулся на него директор. Робби ни разу не был в этом кабинете. И сейчас чувствовал себя абсурдно. Просто…как…он же ничего не сделал. Он же примерный ученик. — Но ведь ничего не испорчено, — попытался он оправдываться непонятно зачем. — Эту штуку можно снять. Хотите я сам это сделаю? — Я понимаю, что ты осознаешь свою вину, но я не могу допустить, чтобы мои ученики лазали по крышам! — Нет, нет, погодите, — Робби не смог сдержать улыбку. — Вы неправильно поняли. Никакую вину я не осознал, просто потому что я не делал этого. Зачем мне вешать что-то подобное в школе? К тому же вы уже допустили, что кто-то из ВАШИХ учеников лазал по крышам. Лицо директора побагровело. — Значит, ты знаешь, кто это сделал? — Нет! — Ты наказан! — Я ничего не сделал! — Все, можешь идти. — Это не справедливо! — Порча школьного имущества, Ийзерман. И укрывательство возможно. Сво-бо-ден. — Господи, ну и абсурд! Робби ушам своим поверить не мог. Он бы не сказал, что день у него задался с самого утра, но уж точно не мог бы подумать, что все так закончится. Как ошпаренный, он выскочил из директорского кабинета и со всей дури врезался в кого-то, кто направлялся туда же. — Смотри, куда прешь, при… Он бы никогда, слышите, никогда на свете не напал бы с руганью на того, с кем просто столкнулся в коридоре. Он бы извинился, поправил одежду, спросил бы все ли в порядке. Но сейчас он был на взводе. И даже несмотря на то, что был на взводе, свою вину почти сразу осознал. Хотел ринуться на помощь, но тут его альтруистические мотивы прервали простым и емким: — Кретин. Сначала он удивился, потом ему стало стыдно, потому что своим внезапным появлением он повалил не только человека, но и кучу книг, которые тот нес. Кретин? Что ж. Он не злится. Да, он кретин. Робби поднялся сначала сам, чувствуя, как звенит в ушах, и думая над тем, что если прямо сейчас побежит на тест, упадет на колени перед преподавателем и будет молить о том, чтобы ему разрешили сдать, как и всем, то, может, все получится. — Слушай, прости пожалуйста, я просто… Он наклонился, протянул руку, чтобы помочь, но вдруг замер. На него злобно уставилась пара светло-зеленых глаз. Он так и стоял с протянутой рукой, а парень уже встал, поправил куртку, стряхнул пыль с колен. — У тебя катаракта или как, — не обращая внимания на протянутую руку, он начал собирать свои книги. Робби вдруг понял, что выглядит глупо и опустил руку. Он понимал, что вообще мог бы и с книгами помочь, но… Но двинуться совсем не мог. Светло-зеленые глаза взглянули на него теперь уже с недоумением. Губы сложились в улыбку. — В этой школе все такие долбанутые? Робби, конечно, мог бы прочесть ему лекцию про то, что вообще-то школа очень хорошая, и народ тут приличный. Но его отчего-то так сильно поразила и испугала собственная реакция на этого парня, которого он ни разу-то даже и не видел в школе, что он не смог выдавить из себя чего-то приличного. Только разозлился. — Мне некогда проводить тебе экскурсы. Да. Он сказал это, а потом смылся. И даже не оглянулся назад, и с книгами тоже не помог. Кто он такой? Откуда взялся? Я бы запомнил такого, подумал вдруг Робби, а потом дал себе мысленную пощечину. Стоп. Какого еще такого? Такого совершенно обычного парня, хочешь ты сказать, да Робби? Конечно. Совершенно обычный, ничем не примечательный. Только у тебя, кажется, дыхание застряло в глотке, когда он на тебя взглянул своими ядовитыми глазами. Ядовитыми? Боже, что за идиотское сравнение. Глаза совершенно обычные. Конечно, вот только если размышлять, какого они все-таки были оттенка? Оливковые? Нееет. Оливковой была его кожа. Он остановился почти у самого кабинета биологии, понял, что мысли его тронулись в какую-то совсем неправильную сторону. Глубоко вздохнул, вспомнил про тест, о котором собирался молить на коленях, а потом сделал шаг, постучал, робко приоткрыл дверь. Работа в кабинете уже во всю кипела. Он встретил растерянный взгляд Ясмины и кивнул ей. Она нахмурилась, бросила на него недоуменный взгляд, и одними губами произнесла «какого черта, Робби». — Робби, мне очень жаль, но ты опоздал и не допущен к тесту. — Но я… — Извини, но на этот счет у нас действуют очень четкие правила. — Но это не по моей вине! — Не сдавался он, в душе понимая, что это не поможет. — Робби. — Меня директор задержал. — Извини, но я ничем не могу тебе помочь. Тебе придется уйти, пересдашь в следующем месяце. Робби постоял какое-то время в дверях, не осознавая еще до конца, что все его двухнедельные усилия вылетели в трубу. Не веря в то, что во всем, что сегодня произошло не было и капли его вины, однако, все орехи прилетели именно в его сторону. Все странно на него смотрели, кто-то посмеивался. Он снова вспомнил тот транспарант на школьном фронтоне, и что теперь станет объектом насмешек на долгие недели, а может и месяцы. Все как-то навалилось резко. Он взглянул на преподавательницу, на ее холодный отрешенный вид и взбесился еще больше. Ведь эта стерва знала его, ведь он был почти лучшим ее учеником. Она могла пойти на уступку, могла засунуть свои правила в задницу, это бы ничего ей не стоило. Чертова стерва и ее принципы. Он ничего не сказал ей, а хотелось послать, может даже нагрубить. Разозлившись, он хлопнул дверью, но сделал это с такой силой, что та слетела с петель и хлопнулась прямо у ног преподавательницы. Взметнулся столб пыли. В классе все засмеялись. А через пять минут Робби снова сидел в кабинете директора. — Порча школьного имущества, Ийзерман. Я добавляю тебе часы отработок. — Да плевать, — отрешенно выдал Робби. — И мне придется позвонить твоим родителям. Когда Робби представил, как директор звонит маме и сообщает, что ее сын сломал дверь в класс, провалил очень важный тест по биологии, а еще «попортил» школьный фронтон, ему стало не по себе. Еще хуже если позвонят отцу. В тот момент, когда он мрачно размышлял о своей жизни, и об этом проклятом дне, когда представлял, как разочарованы будут родители, как расстроится мама, дверь в кабинет открылась. — Слушайте, может, я этого не говорил, но я ненавижу немецкий романтизм. Почему вы не поручили мне разбирать полку с битниками? И я терпеть не могу пьесы. Я говорил вам, что терпеть их не могу? — он открыл дверь спиной, вкатил тележку, груженую книгами прямо в кабинет, не замечая Робби. — Шиллер — это же тихий ужас. Ладно, я готов стерпеть «Мессинскую невесту», но эта его трилогия «Валлеш….вуллен…вилле… Валленштейн», это же кошмар, — все так же, не глядя на них, он брезгливо поднимал книги из тележки и держа их так, будто это мокрые крысы, продолжал свой монолог. — И этот огромный пролог, — его губы неприязненно скривились, так будто Шиллер крупно насолил ему в прошлом. — Парень не знал, что такое краткость. В конце концов, он все-таки заметил это долгое молчание, которым его встретили и поднял голову от книг. — Снова ты, — как-то высокомерно произнес он. Как будто это Робби, а не он сам учился в этой школе без году неделю. Робби угрюмо промолчал, впрочем, одарив его холодным взглядом. — Не звоните никому, пожалуйста, — попросил он у директора. — Извини, но это мой долг. Мы должны оповещать о подобных проступках. Сандер, я, кажется, говорил тебе о сигаретах на территории школы, — обратился он уже к парню. — Какие сигареты? Я не курил, — он поднял руки вверх. — За ухом, умник. — Понятия не имею, как она тут оказалась. Вот честное слово, — он вытащил сигарету, которая действительно была заложена у него за ухо, взглянул на нее удивленно, как будто и вправду видел ее впервые, а потом бросил в урну. Где-то на подкорках сознания у Робби, конечно, пронеслась мысль о том, почему этому парню так легко спускаются сигареты, где-то внутри себя он даже возмутился, но ничего вслух не сказал. Потому что несмотря ни на что, он понимал, что сказать про такое было бы подло. — Последнее предупреждение, — ему сурово погрозили пальцем. — Меня подставили, в свою защиту… — Прекрати паясничать, — нетерпеливо оборвал его директор. — И кстати, я даю тебе напарника. — Я поручил тебе это задание месяц назад, а ты не разобрал и половины, — он нахмурился, полез в стол за какими-то бумажками. — Его? — переспросил Сандер, и Робби показалось, что голос здорово отдавал разочарованием. — Я еще раз повторяю, что не виноват, но раз у вас зуб на меня, — разозлился Робби, — То можно мне хоть какое-нибудь другое наказание. Я не смогу сконцентрироваться, если под ухом постоянно будут нудеть. Он старался не смотреть на этого парня. Но все равно заметил удивление на его лице, и да, его кожа была оливковой. Черт бы ее подрал. — Мне некогда с тобой нянчиться, Ийзерман. И где ты видел, чтобы заключенные выбирали себе тюрьму и срок? Сандер расскажет тебе, что к чему. Я даю вам две недели на все про все. — Э, Филипп, я не уверен, что смогу уложиться в такой короткий срок, — парень возмущенно откатил от себя тележку. — Я сказал не звать меня так, — в его голосе звучала не злость, а усталость. И Робби это немного удивило. Вообще его удивило, что они с этим парнем как будто на короткой ноге. — Ладно, господин Дасет, директор Дасет, — от приложил ладонь к виску, как если бы хотел отсалютовать. – Что вы скажете, если я пообещаю справиться с вашим драгоценным заданием за неделю, а не две? Только если останусь в одиночестве. Робби повернулся к нему. Его возмущению не было предела. В конце-то концов, кроме того, что случайно сбил его в коридоре и опрокинул парочку книг, что плохого он сделал этому Сандеру? Его удивляла эта неприязнь. И он, конечно, собирался высказать свое недовольство. Сказать, что раз на то пошло, то он бы не захотел делать с ним одно дело, даже если бы за это приплачивали. И что лучше будет драить школьную столовую, чем делить с ним одно наказание целых две недели. А еще, что у него большие проблемы с мировосприятием, если он воспылал ненавистью к человеку, которого вообще не знает. — Скажу, выметайтесь из моего кабинета. Две недели, Сандер. — Но, господин Дасет, что насчет моих родителей? — спросил Робби. — Пожалуйста, не звоните. Обещаю, ничего подобного не повторится, — он говорил это и чувствовал себя так, будто репетирует роль к какой-то дурной абсурдистской пьесе. Но на его просьбы и заверения не обратили внимания. Этот день не стал бы хуже, даже если бы сейчас ему перебежала дорогу черная кошка, если бы он разбил тут зеркало, если бы сюда залетела птица, а за окном завыла собака. Он чувствовал себя уставшим и злым. А еще голодным и не выспавшимся. И как будто этого было мало, он в очередной раз вспомнил про школьный фронтон. Господи, пусть только этот умник попадется ему в руки… Кем бы он ни был, ему хана ровно в тот момент, когда Робби поймет, кто он такой.