Триггеры

Просыпаться с головной болью вошло у него в привычку. Засыпать в пять и просыпаться в двенадцать, в час или два, а, может, и весь день проспать. Спать было хорошо. Будильник на девять, затем на десять, таймер на тридцать минут, потом на сорок пять. Так мог пройти весь день. Иногда он просыпался от лёгкого голода, от противного привкуса во рту, от жажды, но все эти желания не были такими острыми, как желание спать. Когда он все же поднимался, выходил в мир, то совершенно не мог на чем-то сконцентрироваться. Друзья что-то рассказывали ему, он кивал, улыбался и пил, но потом, дома абсолютно не помнил, о чем они ему говорили. Они обижались. И где-то внутри он думал о том, что виноват, о том, что нужно попросить прощения. Какой-то большой, склизкий монстр обнимал его, наваливался сверху. Это было не тяжело, даже уютно. Этот монстр был тёплый и вылезать из-под него совсем не хотелось. Потом он все объяснит, конечно объяснит. Но сейчас, разве им не понятно, что ему нужно поспать? Почему никто не хочет войти в его положение? И почему все такие активные? Ему хотелось, чтобы все вокруг замерло. Чтобы этот большой и шумный мир поставил себя на паузу, чтобы можно было адаптироваться, привыкнуть к его ритму, привыкнуть к тому, что люди слишком быстро рассказывают свои истории и ждут молниеносной реакции. Он так не умел. Его пугали уличные вывески, ядовитый неон, кислотное свечение фар — шум и долгие сигналы. Почему все это не может прекратиться? Может. В его постели все прекращалось. А если укрыться одеялом с головой можно было почувствовать, как тишина обретает физическую форму, как обнимает его своими белыми пухлыми руками и баюкает. Ничто тебе не повредит, пока ты со мной. В такие моменты даже это бестелесое «ничто» обретало объемы, создавало барьеры между ним и этим шумным миром, оберегало и грело его. Он засыпал впотьмах и просыпался тоже в темноте. Иногда от поцелуя мамы, иногда от запаха еды, которую она оставляла на его тумбочке. Спать хотелось сильнее, чем есть, сильнее чем жить. Поэтому часто еда сохла и плесневела, иногда он прятал ее под кровать, даже не осознавая, что там ее все равно ведь найдут. Мама находила. Во сне он слышал, как она присаживается на край его кровати, как гладит по волосам, как гремит потом тарелками, и на следующий день приносит новые. До тех самых пор, пока он не поест. А в такие дни он ел мало. Энергия не затрачивалась, он был почти в анабиозе. Бывали и другие дни, совсем не похожие на эти. Когда он нёсся по жизни верхом на комете, когда ему хотелось дать пинка каждому прохожему, который, по его мнению, идёт недостаточно быстро. Когда слова летели быстрее мыслей, когда он обижал людей ещё сильнее, когда грубил им и лез в драки, когда бил витрины и тащил домой бездомных котов и собак, когда хотел плясать на проезжей части и лезть к себе домой через окно, потому что считал это забавным. Бывали дни, когда он питался только энергетиками и хот-догами, когда дымил весь день, когда хотел трахаться от рассвета и до заката, с людьми, которых не знал, с двумя, тремя, когда просыпался в чужих домах и квартирах и не помнил, как сюда попал. Бывали дни, когда жизнь казалась ему слишком медленной, а сон недопустимой роскошью, тратой драгоценного времени. Бывали дни, когда он признавался в любви незнакомым людям, когда он влюблялся «до гроба», когда брал из дома деньги и мамины драгоценности. Не чтобы продать, нет. Чтобы подарить. И его неизменно обижала мамина реакция. На маму он злился. Она не понимала, что с ним происходит, она таскалась за ним по всем этим домам, ловила его в клубах, в которые несовершеннолетним нельзя. Она забирала его из квартир, куда взрослые звали его, чтобы показать свои коллекции винила. Она никогда-никогда его не ругала. Ему было всего четырнадцать. Что такое произошло с ее милым ласковым сынишкой? Она его не узнавала, думала, что это все из-за трагедии, которая у них произошла. Что должно пройти время, что ЕМУ нужно время, а ей нужно быть сильной. Но вот ему стукнуло пятнадцать. В этот день он тоже летел на комете. Ему все казалось чудесным, и люди вокруг, и еда, и то, что каким-то невероятным образом его занесло в чей-то фантастически красивый дюплекс. С ним говорили по-французски, а он отвечал тоже по-французски, немного на свой фламандский лад, и люди смеялись. Ему тоже было смешно. Какие все красивые, и место красивое. Ты красивый, говорили ему, ты такой красивый. Он видел своё отражение в старинном зеркале времён Людовика IV. Он не знал точно ли оно из тех времён, но это первое, что пришло ему на ум. И это было потрясающе. Он не понимал, где находится, но от этого было даже веселее. Он пил и ел, потом курил, и снова пил. Кто-то целовал его, а он был готов жизнь за этого кого-то отдать, хоть даже имени его не знал. Какой смешной мальчик, сказал кто-то. Какой красивый мальчик, картинка. Это было так приятно. Кто-то перебирал его волосы, поил вином, а на столе стоял гигантский крокембуш. Это в твою честь, сказали. Крокембуш ростом с него самого, в цветах и шоколаде и в ниточках карамели. Он сидел за столом, а по обе руки какие-то неизвестные, но прекрасные люди. Ему казалось, что он такое уже где-то видел. В какой-то книге, на какой-то картине. И его очень раздражало, что он не мог вспомнить. Бельгийский мальчик со средиземноморским загаром, где вы его нашли спросил кто-то. Он был так польщен, смущён. Ему хотелось всем этим взрослым людям показать, какой он классный. А ещё хотелось крокембуш . Никто и никогда не готовил крокембуш лично для него. Это был высший пилотаж, и для этих людей он готов был сделать что угодно. Они любили его. Кто-то из них сказал, что возьмёт его себе. А он был счастлив. Эти люди ссорились за него. Ему так отчаянно хотелось быть со всеми, размножится раздвоиться, отдать каждому по части себя, чтобы его помнили, чтобы любили даже через тысячу лет, чтобы рассказывали о нем другим, чтобы звали его красивым и гладили по волосам. Эта потребность в любви, жажда, наваждение, в которое превращалось это чувство заставляло его причинять себе боль. Да что уж там, ему казалось, что любовь питает его, укрепляет его тело и душу, он же неуязвим. И даже если ему захочется разрезать себя на кусочки, боли не будет, ведь так? Боль— это выдумка, игра разума, прибежище слабаков, боль идёт от страха. А он ничего не боится. Тот, кто боится, никогда не сможет высосать из этой жизни все соки. Он не боится. Прекрасное дитя, говорит кто-то, я увезу тебя отсюда. Его тянут за руку. Но если уйти отсюда сейчас, то как же другие? Те, кто так сильно любит его, и как же крокембуш в его честь, ведь он даже не попробовал! Я знаю, как помочь воодушевленно говорит он. Ему кажется, что это самая гениальная идея на свете. Но когда он берет нож, глаза всех этих людей меняются. Они трусы. Ему не по пути с трусами, и он открыто им это говорит. А они смеются. В зеркале времён Людовика IV он видит своё отражение снова. И все эта обстановка счастливой влюблённости кажется ему какой-то фальшивкой. На крокенбуш брызжет кровь, кто-то кричит, он закрывает глаза. А когда открывает в следующий раз, то все пропадает. Только белый слепящий свет, мама, тиканье каких-то приборов. Комета улетела, а мальчик остался. В пятнадцать мама говорит, что он болен. Он думает, что она счастлива, сообщая эту новость. Ведь теперь всему есть объяснение. Теперь все можно поправить таблетками и психотерапией. Все действительно поправляется. Теперь его не бросает из крайности в крайность. Только иногда, когда он забывает принять свои таблетки (когда не хочет их принимать). Теперь есть «нормальный» Сандер, который просит у мамы прощения за все, что натворил. Который все помнит, которому невыносимо все это вспоминать, который не может поднять на неё глаза, который чувствует себя грязным. А ещё иногда этот Сандер встречает тех людей, за которыми летал на комете. И они смеются над ним, рассказывают о прежних временах. Как же было здорово, как же замечательно было бы повторить. Он не знает, что в нем есть такое, что заставляет их преследовать его. Приходить к нему домой, прямо к его матери, расспрашивать о нем. Все это так омерзительно, что он больше не хочет пачкать собой отчий дом, место, где он был по-настоящему счастлив, когда болезнь ещё не спутала ему все карты, когда он ещё мог отличить настоящее счастье от бутафорского вычурного фарса. Ему не хочется, чтобы эти люди касались его мамы, чтобы трепали языками ее имя. Все, чего ему хочется — вычеркнуть себя из ее жизни. Она такого не заслужила. И все снова повторяется. Даже с таблетками, даже с психотерапией. Он увязает в таком болоте, из которого вылезти невозможно, прячется от мамы, от всех и бросает свои таблетки. Он слушает старые пластинки в чужих квартирах. Музыка — это то, что выручает его в минуты, когда совсем хреново. Ему тоже хочется создать что-то. Человек живет и обретает смысл существования только когда создаёт что-то. Музыку, картины, ребёнка, книги, любовь. Всем нужно продолжиться в чем-то. Иначе в чем смысл. Он боялся исчезнуть. В любой момент, в одном из этих паршивых притонов, его жизнь может оборваться, один удар, неправильный укол, сотня случайностей, которые могут положить конец всему. Он уйдёт, не оставив за собой ничего, не полюбив никого, не отдав своей любви и искры. И это было самым страшным на свете. Страх — не выдумка. Он реальный, как солнце каждый день, встающее на Востоке. Он увидел ЕГО на скамейке, напротив Дома Рубенса. В сумеречной полутьме, одинокого и задумчивого. И присел рядом, не потому что так уж был заинтересован, а потому что устал. Потому что только что сбежал из одной из своих ночлежек, потому что в очередной раз игнорировал звонки матери и психотерапевта, потому что «друзья» предупредили, что к нему вот-вот нагрянет полиция, что он несовершеннолетний, поэтому его могут упечь в психушку, если только мать этого захочет. А он был уверен, что она захочет, потому что он совсем отбился от рук, а она его слишком любила. Он был единственным у неё. Единственная ее любовь. Она боролась за него как могла, потому что создала его, так ведь?  — Мама, все будет хорошо, слышишь? Я люблю тебя. Я приду к тебе завтра. А хочешь прямо сейчас? Доктор пустит меня. Хочешь? Слушай меня, — он глубоко тяжко вздохнул. — Я тебе расскажу кое-что. Хочешь, я расскажу тебе кое-что? Мама! Мам, ты слышишь меня? Ну, вот и отлично. Послушай, я влюбился… — он замялся, потёр коленку, огляделся вокруг и, заметив нежданное соседство, вдруг замолчал. Повернулся спиной. Было уже темно. И продолжил уже тише, но Сандер все слышал. — Ну, просто я именно сейчас захотел с тобой поделиться. Маааааам, — протянул он. Сандер не видел его лица, но чувствовал, что тот улыбается. — Я вообще-то уже давно…это так сильно, — он вздохнул отчаянно и безнадёжно. — Безответно, но это ничего. Не говори глупостей, это никогда…короче, я не хочу ничего портить. Нет, я не скажу тебе, кто это, — он рассмеялся. — Хорошо, давай договоримся. Ты выпьешь своё лекарство, все лекарства и послушаешь доктора, а потом…завтра я приду и все тебе расскажу подробнее. Договорились? Вот и молодец! Я люблю тебя. Пока, целую. Он отключил телефон. Вздохнул, задержал дыхание, а потом с шумом выдохнул. Обернулся назад и зачем-то сказал: — Она все равно не вспомнит завтра. Сандер ничего не ответил, боясь даже шевельнуться. Со своей матерью он не говорил уже три месяца. Иногда отвечал на ее сообщения, чтобы она знала, что с ним все в порядке. Фонари уже были включены, из Дома Рубенса тоже светило, но скамейка каким-то удивительным образом была защищена от света. Сандер чувствовал себя как за ширмой в исповедальне. — У тебя есть мама? — спросил парень, даже не глядя на него. Сандер кивнул. — Моя — замечательная. Она думает, что я не люблю ее. Вернее боится, что разлюбил. Ещё и из-за того, что она больна, — он замолк. — Ты, наверное, удивляешься, что я рассказываю это незнакомому человеку? Просто настроение у меня сегодня такое, — он усмехнулся. — Я устал, — он откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову. Блики ночи заиграли в его глазах. Почти чёрных. Сандер думал, что он уже ничего не скажет, но он вдруг снова заговорил: — А ещё я влюблён в лучшего друга, — тут уж он рассмеялся. — А он в меня нет. Конечно же. Это, наверное, такое чудо — взаимность. Не знаю, что бы я делал, если бы получил ее. Наверное, не смог бы порадоваться. Я бы не поверил, все ждал бы подвоха и каких-то охренительных доказательств. Тут он вдруг как будто очнулся.  — Боже, извини. У тебя, наверное, своих проблем полно. Черт, ну я и затупок! — видно было, что он очень испугался того, что сделал. — Мне пора! И он убежал. Сандер даже имени его не знал, запомнил только коричневую куртку и его профиль. Он еще долго сидел на этой скамейке, глядя на мигающий фонарь и на крохотный шпиль на крыше Дома Рубенса. А потом вытащил телефон и позвонил маме.