Триггеры

Когда Робби добрался до дома, была уже глубокая ночь. Выяснилось, чтобы добраться до квартиры ему понадобилось целых три часа, а сейчас, стоя на пороге, и снимая обувь, он не мог вспомнить, где ходил все это время и что делал. — Что у тебя с телефоном, дружище? — Сенне вышел из кухни, окинул его сверху донизу обеспокоенным взглядом, проверяя на наличие возможных травм, которые не позволили бы Робби поднять трубку. Все с ним было в порядке. Только глаза как-то странно и лихорадочно горели. — Ты дунул что ли? — с подозрением спросил он. — Чего? — вяло переспросил Робби, все еще не понимая, чего от него хотят. — Трубку чего не берешь? — строго спросил Сенне. — Я не слушал, чтобы звонили. — Не СЛУШАЛ он. Есть будешь? Милан с Зои ушли, я тут за главного, поручили тебя накормить, сказку на ночь рассказать и спать уложить, — он криво ухмыльнулся. — А ты чего не с ними? Нет, откровенно говоря, Робби совсем не напрягала эта забота. Ему нравилось то, что все здесь заботились о друг друге. А особенно заботились о Робби. Потому что он младшенький, наверное, потому что у него проблемы с родителями, да и потому что большую часть времени он выглядит, как олененок, отбившийся от стада. Насчет олененка он пока не знал, но в узких дружеских кругах его так называли. — У меня университетский проект, куча работы. Робби вдруг вспомнил про свой реферат, и про тесты. — Помощь нужна? — конечно, глупо было это предлагать. Наверняка, университетские проекты и рядом не валялись со школьными, но Робби действительно хотелось Сенне помочь. Сенне на минуту задумался. Но потом покачал головой. — Неа, я сам. Ты лучше кушай, и займись своими делами, уверен, они у тебя есть. Он снова исчез на кухне, гремя посудой и столовыми приборами, и Робби хотелось ему крикнуть, чтобы не переживал за него, что он сам способен себя накормить. Но в то же время он знал Сенне. Если уж Сенне начинал свою деятельность по заботе о ком-то, то доводил эту деятельность до логического конца, даже если это была простая кормежка. Робби вытащил телефон, какого черта с ним в последнее время творится? То будильник не звенит, то выключается сам по себе, то звонков не слышно. Вместе с телефоном из кармана выпала какая-то бумажка и ключи. Робби поднял все это и автоматически пихнул обратно в куртку. Телефон был включен, но никаких уведомлений о пропущенных звонках не было. Что за чертовщина. — У нас на выбор: веганский салат Зои или мой фирменный гуляш. А еще что-то готовил Милан, но… — он косо глянул на то, что «готовил Милан». Робби стоял растерянный на пороге кухни, в очередной раз не понимая, чем заслужил таких друзей и соседей. Ему не хотелось кого-то обидеть, поэтому он решил, что попробует все. Когда они вместе с Сенне сели за стол, Робби ел, а Сенне читал какую-то книгу, подчеркивая важные моменты, Робби вдруг решил спросить: — Слушай, Сенне… — Мммм, — отозвался Сенне, не отрываясь от книги. — Что бы…что бы ты сделал, если бы тебя в школе вдруг начали травить? — Сколько их? — бездумно спросил Сенне, не поднимая головы. — Если один, то всек бы ему. Если их несколько, то выцепил бы по одиночке, и тоже всек. Знаешь, некоторые люди не понимают слов, — он говорил все это спокойно, так будто рассказывал об обычной ситуации из своей жизни, но тут вдруг понял, что это Робби с ним говорит. Он поднял голову. — До тебя кто-то докапывается в школе? — Неее, — вяло протянул Робби, накалывая на вилку кусочек говядины. — Точно? — Точно. — Врешь. Робби отрицательно закивал головой. Он вообще пожалел, что спросил об этом Сенне. Сенне подобрался на стуле, отложил ручку, которой делал пометки. — Насилие — не всегда выход, — сказал он, важно сцепив руки под подбородком. — Но ты сказал, надо всечь. — Это я, не подумав, сказал. Всегда надо разговаривать, — казалось, он сам не верит в то, что говорит. Робби с трудом представлял себе Сенне, который начал бы вести вежливую беседу с тем, кто назвал его «педиком». — И что надо говорить? Сенне растерялся, тяжело вздохнул. — Скажу тебе так, я бы не стал подставлять вторую щеку. — То есть, надо всечь? — резюмировал Робби. — Я этого не говорил. Не подставлять вторую щеку, дружище. То есть, ты не должен спускать это на тормозах. Так тебя что, действительно травят? Скажи мне, кто это, — вдруг воинственно потребовал он. — Да и за что тебя могут травить? — Никто меня не травит, — улыбнулся Робби, — Это я так, из любопытства. — Робби, такие дешёвые отмазы не работали еще во времена моей школьной жизни. Я не буду тебя пытать, но, если понадобится помощь, обращайся. Я сделаю все незаметно. — Все и вправду в порядке, но спасибо, — Робби окинул Сенне долгим взглядом. Сенне был шикарный парень, но никаких фантазий не вызывал. И слава Богу. Робби только испугался, как бы эта мысль не сыграла с ним злую шутку. Он старательно отогнал от себя любую мысль, в которой Сенне мог бы предстать для него в романтическом ключе, и все, вроде бы, получилось. А потом он, снова, в который уже раз подумал о Сандере и о том, что между ними произошло. Пока Робби шел сюда, он уяснил для себя, по крайней мере, одну очевидную вещь. Мысль настолько ясную, что прятаться от себя, врать себе не имело никакого смысла. Сандер бесил его, делал все, чтобы взбесить еще больше, иногда был вежлив, иногда заносчив, высокомерен, иногда откровенно зол, иногда до странного добр, но несмотря на все это, несмотря на то, что большую часть времени Сандер выводил его из себя — Робби хотел его. И это было правдой, в которой он пытался признаться себе почти все те три часа, что добирался до дома. И при всем при этом, он по-прежнему был влюблен в Йенса. Ему было стыдно за то, что чистая любовь и поклонение одному человеку соседствует с этими грязными мыслями. Стыдно за то, что тогда в библиотеке он так хотел его поцеловать, что разреши ему кто сделать это, то Робби убился бы за это. Если бы Сандер сам не оттолкнул его, не вернул в реальность, черт знает, чем бы все закончилось. И Робби было страшно от этого. Откуда это вдруг появилось в нем? Над ним точно висит какое-то проклятие. Влюблен в парня натурала половину своей жизни, даже не фантазирует больше ни о ком, блюдет свою верность как монахиня послушница, и вдруг появляется другой парень, влезает в его сны, заставляет чувствовать все это и…тоже оказывается натуралом. Жизнь Робби действительно какой-то тупой ситком, с этим закадровым дебильным смехом. А у Йенса надо попросить прощения. Все же Робби изначально был прав. Йенс не хотел, чтобы он извинялся, потому что знал о всем том, что творится в школе. Он заботился о нем, и он не хотел причинить ему боль, рассказывая. Подумав об этом, Робби ощутил новый прилив любви к нему, уверенность в этой любви. Он полюбил правильного человека. Сандер же, наоборот, не церемонился с ним, сказал все, как есть. Потому что его это не волнует. Не все такие слепые, как тебе кажется. Что он вообще имел в виду? Этот вопрос хоть и всплывал в голове множество раз, но был таким страшным, что Робби предпочитал не искать на него ответа. Мало ли что он имел в виду, правда? Плевать. Робби был уверен за себя, ничего постыдного он не сделал, никак не палился, а все же… — Ты чего не ешь? — Сенне выдернул его из дум, и тогда Робби усиленно принялся за еду. Покончив с ужином и вымыв всю посуду, Робби отправился к себе в комнату. Несмотря на все произошедшее сегодня, домашку за него никто бы не сделал. Он уже разложил вокруг себя все учебники, включил комп, удобно уселся на стуле. Вообще-то хорошо было бы вздремнуть, потому что он только что плотно поел, а после сытной еды, Робби всегда клонило в сон. На улице было уже темно, если лечь спать, то проснется он с головной болью и продуктивность будет нулевая. Поэтому Робби решил стоически терпеть. Когда атмосфера для учебы была создана, он вдруг вспомнил, что оставил мобильник в куртке. Ну и фиг с ним. Ничего важного там нет, только отвлекать будет. А потом вспомнил вдруг, что хотел извиниться перед Йенсом. Конечно, не обязательно делать это прямо сейчас, но если не сделать, то Робби так и просидит, думая об этом, и тогда продуктивность снова будет нулевой. Поэтому за телефоном он все же пошел. Надо же, придурок, положил мобильник к ключам. Снова подвернулась эта бумажка, и он уже хотел было ее выбросить, как вдруг понял, что понятия не имеет, откуда она у него в кармане взялась. Да и бумага какая-то странная, он такой никогда не пользовался. Темная, не разлинованная. С мобильником, ключами и бумагой, он пошел обратно к себе в комнату. Бросил ключи и мобильник на кровать, сам уселся на стул и развернул бумажку, которая как будто нарочно была скомкана так, чтобы показалась Робби мусором. Он аккуратно разгладил ее и начал читать. Спасибо. Я хочу начать с этого. Ты оказался именно таким, каким я нарисовал тебя в своем воображении. Ты не воображаемый. Ты настоящий, такой как есть. Ты просишь прощения у человека, который унизил тебя своими глупыми необдуманными поступками, кто поставил под удар все твое спокойное школьное существование. В этом весь ты, Робби Ийзерман. Я не знаю еще кого-то, кто решился бы на такое. Я знаю, ты единственный в целом свете не посмеялся бы над моей выходкой. Я переписывал это письмо три раза, и, наконец, в четвертый раз печатными буквами. Не хочу, чтобы ты когда-нибудь узнал меня. Я знаю, что, если даже узнаешь, ты будешь предельно добр, но именно этой доброты я и не вынесу. Вообще, знаешь, я долго думал над этим, и пришел к выводу, что все для меня было бы гораздо легче, если бы ты не был добрым. Если бы ты оказался как все те, что сейчас смеются над тобой, над той проделкой с радио. Тогда я мог бы забыть о тебе, я бы понял, что ты точно такой же, как все они. Что ты притворщик. Но этого просто не могло произойти. Я люблю тебя. Вот так запросто. Написать это было легче всего на свете. Произнести немного тяжелее. Мне всегда проще донести свои мысли на письме. Я люблю тебя, Робби Ийзерман, я мог бы исписать этой строчкой весь лист. Мне хочется писать об этом везде, а еще хочется, чтобы все знали, что я люблю тебя. Чтобы мир вокруг тебя схлопнулся и перестал существовать, потому что пока он существует, существуют люди вокруг, они касаются тебя, существует ветер, который задувает тебе за шиворот и овевает твое лицо, существуют крошечные бактерии и пылинки, которые оседают на твоей коже, существует столько всего, чему и кому позволено коснуться тебя. Это убивает меня. Я так сильно хочу тебя себе. Иногда что-то позволяет поверить в то, что ты и вправду мой. Я просыпаюсь ночью и слышу твое дыхание. Я чувствую его у своего уха. Я обращаюсь к тебе, но все это фантазия. Тебя нет и никогда не было. Все, что остается — это сны. Я вижу тебя почти в каждом из них, когда мне удается поспать. Иногда ты просто смотришь на меня с укором, говоришь про то, что я и сам понимаю. Нельзя было так с тобой поступать. Но что я могу? Твои глаза, губы, кожа, руки, то, как ты краснеешь, то, как наклоняешь голову, когда улыбаешься, то, как грустно слушаешь музыку на переменах, твой голос и смех — все это триггеры для меня, которые заставляют творить все это. Показуха, знаю. Я не могу ничего поделать с собой, когда вижу тебя. Была бы возможность, я бы сделал транспарант размером с весь мир, я бы заказал тысячи самолётов, которые написали бы на небе «я люблю тебя, Робби Ийзерман». Я хочу, чтобы весь мир знал, что я влюбился в тебя, что это даёт мне права на тебя. И как бы я хотел, чтобы ты хоть раз взглянул на себя моими глазами. Ты был бы сражён тем, насколько можешь быть красив, чтобы хоть на крошечный миг ты мог постичь всю глубину моего падения в тебя, моего сумасшествия, помешательства. Чтобы ты понял, насколько это пугает меня самого и как тяжело мне бороться с этим. Ведь каждый раз, когда я просто вижу тебя на школьном дворе или в школьном коридоре, каждый раз, когда я вижу, как ты говоришь с кем-то, улыбаешься кому-то, я схожу с ума. Это ненормальное чувство. Хорошая любовь не должна такой быть, и у меня не должно возникать желания забрать тебя отсюда, запретить разговоры со всеми, кроме себя. Но все это есть во мне. Я пытаюсь бороться. Я очень хочу быть хорошим для тебя, хоть тебе это и не нужно, я точно знаю. Я не хочу, чтобы каждый твой шаг был под наблюдением такого зверя, как я. Я хочу стать лучше, и клянусь, что с этого дня я тебя не побеспокою. Я сделаю все, чтобы твое положение в школе восстановилось. Вот увидишь. P.S. Это письмо обязательно сожги. P.P.S. И минуты я не злился на тебя за то утро.