Триггеры

— А Лорен Бэколл*…неужели и ее не знаешь? «Убийство в Восточном экспрессе», «Самый меткий»? Что, даже Хеди Ламарр*? Боже, откуда же ты такой свалился? Wi-Fi, GPS, Bluetooth все это есть благодаря ей! Ну, не совсем только ей, конечно! Вообще история у нее такая, прямо бери и роман пиши. Удивительная была женщина… — он хотел было уже начать рассказывать эту историю, как вдруг замер, — Обложка CorelDraw*! Но Робби все равно отрицательно закивал головой, а потом вдруг вспомнил такую чушь, которая, наверное, никакого отношения к их разговору не имела. — Вообще-то я слышал однажды ее имя, но ты будешь смеяться, если я расскажу. Half Life, — робко произнес он. И Сандер на секунду задумался, но затем просиял. — Хедкраб Ламарр*, я понял тебя! — он рассмеялся. — И, конечно, Вивьен Ли, — продолжил он. — Черт, я влюбился в нее, когда впервые увидел в «Трамвае Желание*». Ее игра там феноменальна, а Брандо мне до сих пор хочется поколотить, хоть он уже и сдох. Старый Голливуд был магией, — вдруг грустно заключил он. Они шли по улице, по которой сгущался туман, и Сандер ни на минуту не закрывал рот. Быстро шел и улыбался. Даже не спросил, куда они вообще идут. Смотрел вокруг так, будто уже очень давно не был на улице, восхищался ярким магазинным витринам, и смеялся, когда из-за своей увлечённости вдруг пару раз врезался в прохожих. Робби нравилась его разговорчивость. Он его никогда таким не видел. Да и вообще, сейчас вне стен школы он казался каким-то совершенно другим. Какой-то восторженный ребенок, который вот-вот начнет тыкать пальцами во все вокруг и спрашивать «что же это такое». Он рассказывал про свои любимые фильмы, про музыку, про книги, и Робби удивлялся. Как же много у них было с его мамой общего. В Университете мама защищала диссертацию по Булгакову, Сандер восхищенно рассказывал о «Мастере и Маргарите», мама обожала брит-поп, а Сандер пел на улице Universal*, они оба ненавидели фруктовые торты и считали, что у королевы Матильды* ЗЛОВЕЩАЯ УЛЫБКА. — Это чушь, — смеялся Робби. — Она очень милая. — Ага, — и Сандер, прямо, как мама кивал в ответ на его наивность, так будто только им двоим известно что-то страшное о королеве Матильде. И в конце концов между Рубенсом и Магриттом они оба предпочитали Магритта. Сандер шел быстро, как будто знал, куда им нужно, а Робби едва за ним поспевал. И снова говорил, говорил, говорил, так много, как будто его целую вечность держали в заточении, как будто ему совсем не с кем было поговорить, как будто нужно успеть наговориться, пока клетка снова не закроется. Эта параллель вдруг напугала Робби. — Знаешь, летом я был в Париже. Вонь ужасная, я поехал-то только из-за Лувра. Представляешь? — он рассмеялся. — Побыл один день и сразу же уехал, не выношу жару. Да и меня взбесили толпы. — Ты рассчитывал, что сможешь один любоваться? — поддел его Робби. — Было бы чудесно. Но вообще там страшно. Особенно у картин с этими девочками королевских кровей. Они такие уродины, просто жуть берет. А эти бесконечные религиозные мотивы, — он закатил глаза. — Сцена снятия с Креста, сцена несения Креста, распятие Христа, Святой Иероним, Святой Доминик, Святой Лука, Святой Франциск, Святой Себастьян, Святой Николай, Святой Стефан, — он сделал вид, что его тошнит, раскрыл рот и засунул туда два пальца. Робби вдруг увидел металлический шарик на языке и обомлел. А Сандер продолжал, как ни в чем не бывало. — В общем, я обошел там все за один день. А на следующий день уехал во Флоренцию. И там чуть не подох, — он снова закатил глаза. — От вони? — От вони, от жары, от голода. Я пробыл там почти две недели. — Один? — удивился Робби. — Один, — кивнул Сандер. А потом вдруг замолчал. Робби подумал было, что сейчас начнется какая-то другая история, но нет. — Почему ты позвал меня с собой? — спросил он вдруг, поправляя сумку на плече. — Мог же кого-то из своих дружков. Аарона и другого…как там его… — Можо. Робби не знал, как точно ответить на этот вопрос. С Аароном и Можо они, вроде, тоже тусовались не меньше, чем с Йенсом, но у него никогда и мысли не возникало брать их с собой к маме. Даже Йенса он брал всего раз. А тут вдруг решил взять, почти незнакомого, Сандера. — Я же сказал, что хочу угостить. В честь конца нашего наказания. Но мне нужно было сходить к маме, поэтому… — К маме? — от удивления Сандер даже остановился. — Э, чувак, — Сандер поднял руки, рассмеялся. — Наши отношения еще не так далеко зашли. — Ой, иди нахуй, а, — тоже рассмеялся Робби. — И я не собираюсь вас знакомить. Ты просто постоишь в коридоре. — Как ты себе это представляешь? Ты, значит, чирикаешь с мамой, а я стою в коридорчике, как школьный задрот, который ждет родительского одобрения. Госпожа Ийзерман, можно я буду сопровождать вашего сынка на школьный выпускной? Так что ли? Робби толкнул его в бок. Рассмеялся. — Ты кретин. Она в больнице. — Ой, — он лепетал какое-то извинение, когда телефон у Робби вдруг зазвенел. Снова что-то с незнакомого номера. И он по дурости открыл. Это снова было видео, какая-то гейская порнуха. И к сожалению, Сандер успел заметить это прежде, чем Робби вырубил телефон. — Что это? — Порнуха, — беспечно ответил Робби. Как появится время, он бросит всех этих умников в черный список. Делов-то. — Я вижу, что порнуха. Но кто тебе это шлет? — серьезность, с которой Сандер спросил это, Робби удивила. Какое ему дело? — Вообще не ебу, — ухмыльнулся Робби. Он действительно не чувствовал даже какого-то волнения. То есть, в самом начале, когда этот баннер только появился, он еще переживал за свою репутацию, но сейчас…после того письма, после раздевалки, после листовок, он почему-то чувствовал себя неуязвимым. Это все мусор, не стоило даже того, чтобы кому-то жаловаться. Его предупреждали о последствиях, и он только теперь понимал, о каких. Но до этих последствий ему теперь не было никакого дела. И он не понимал, почему всех вокруг это волновало больше, чем его самого. На секунду ему вдруг показалось, что Сандер потребует у него телефон, чтобы лично проверить, кто это, чтобы позвонить на эти номера, и Робби приготовился послать его нахуй. Но ничего такого не произошло. Шли они теперь в каком-то неловком молчании. И Робби отчего-то чувствовал себя виноватым. Нужно было начать новый разговор. — Так…а за что тебя-то наказали? — Списывал, — коротко бросил Сандер, подразумевая под этим коротким ответом, что дальше распространяться не собирается. — Ты ничего не собираешься покупать маме? — заговорил он снова. — Что с ней, кстати? Робби покрутил пальцем у виска. — Она того…немного мнительная, — он робко улыбнулся. Только сейчас поняв, как глупо поступил, взяв Сандера с собой. Он даже не предупредил его. И они почти не знакомы. Господи, что вообще было у него в голове? Он же даже с друзьями на эту тему редко говорил. А тут взял и повел с собой в больницу к матери, парня, которого знает несколько дней. Несколько дней? Неужели так мало? Он так сильно не хотел отпускать его от себя в ту минуту, что решился даже на такое? Но Сандер не был зол или растерян. Это Робби успокоило. — Боже, я такой дурак. Я ведь даже не предупредил тебя. — Мед для моих ушей, — хмыкнул Сандер. — В смысле, когда ты обзываешь себя дураком, кретином или еще как. И все. Этой простой фразой он вернул Робби на землю, и избавил от неловкости. Когда они дошли до больницы, Робби показалось, что Сандер напрягся. — Все нормально? — Заебись. Я покурю пока тут, а ты иди, — Сандер слегка подтолкнул его. Робби глянул на него с подозрением. Что-то было не так, он всегда чувствовал такие вещи. Но Робби так же знал, что дальше этого «заебись» Сандер его не пустит, поэтому ничего больше не спросил. Он купил для матери гортензию в горшке, потому что она терпеть не могла бездарно срезанные цветы, и вошел в здание. Сандер кивнул ему напоследок, и показал средний палец. Показалось, подумал Робби, мне показалось, что что-то не так. Он еле сдержал смех, хотел ответить ему тем же жестом, но не смог, потому что в одной руке держал цветок, а другой придерживал рюкзак. Он тихо постучал. Никто не ответил. Но мама никогда не отвечала, а дверь всегда бывала открытой. Робби толкнул ногой. — Мам? Она сидела на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу, но сразу обернулась на его голос. Одного взгляда на ее лицо, ему было достаточно, чтобы понять — сегодня у нее плохой день. Сегодня нужно с ней быть предельно бережным, тактичным, а главное очень ласковым, почти как с ребенком, и даже если она будет грубить, обвинять его в том, чего он не совершал, ему нужно будет смолчать. Он почувствовал себя виноватым. Потому что всего этого не случилось бы, если бы он ходил сюда почаще. Когда у них был режим, строгий распорядок посещений и звонков, мама менялась. Чем чаще Робби напоминал ей о себе, чем чаще говорил ей, что любит ее и никогда не бросит, чем чаще рассказывал пусть даже о самом себе, тем лучше ей становилось. Это замечала и доктор, и он сам. И он сам виноват в этом регрессе. — Привет, — он положил горшок с гортензией на тумбочку и подошел к маме ближе, обнял ее. Она не сопротивлялась, и в этом он увидел хороший знак. Боже, как же он скучал, как ему не хватало этого простого объятия. Матери, семьи, своего дома, хорошей атмосферы. Как же ему не хватало ее запаха. Он зарылся носом в ее волосы, такого же цвета как у него, почувствовал тепло ее кожи. Она пахла ромашкой и лекарствами, а еще зеленым чаем. И все пронеслось перед глазами — теплые утра, ее рука у него в волосах, «пора вставать», тост с клубничным джемом, сок или молоко, какао или горячий шоколад, жареный бекон, листья салата, а еще свежие помидоры и те вкуснейшие вафли, которые она пекла каждое утро, кофе отца, «торопись, не то опоздаешь», улыбка у порога, их пес, мешающийся под ногами. Все это было, конечно, в детстве. Потом, когда он уже стал взрослее, все немного изменилось, но вафли все равно были, и его никогда не выпускали голодным из дома. Теперь он вырос, никто его не будил, завтраки бывали редки, хотя его желудок по-прежнему требовал еды по утрам. Это неизбежно, и он это понимал, но все равно затосковал. От простого ее объятия, и от ее запаха. — Пришел наконец, — сказала она надтреснутым голосом, как будто не неделя прошла, а столетие, как будто она успела состариться в ожидании. Какая-то книга лежала рядом с ней на подоконнике, а еще блокнот с ручкой. — Мам, мне столько нужно тебе рассказать, — быстро начал Робби. Вообще-то он даже не знал, что рассказывать. В его жизни не произошло ничего хорошего, кроме…того письма? Но он собирался придумать, фантазия у него была богатая. — Чем ты занимался столько времени? — строго спросила она. Взяла его лицо в ладони, пристально взглянула в глаза, как будто точно могла прочитать в них все, что он делал. — Учился. Столько всего навалилось, очень много задают и, знаешь, я хотел рассказать тебе про… — начал было Робби воодушевленно, но мама вдруг отпустила его и снова отвернулась к окну. Он стоял потерянный, забыв то, что хотел ей рассказать. Но быстро собрался, начал новую историю про свой тест, про реферат, про своих соседей, про Йенса, даже про Сандера хотел сказать. — Ты врешь. Ты больше не любишь меня, уходи. — Мам, — улыбнулся Робби. Робко тронул ее за плечо, хотел, чтобы она повернулась к нему, хотел увидеть ее глаза, и сказать, что любит ее больше всех на свете. — Я сказала, уходи! — она замахнулась на него чем-то, и Робби даже не сразу понял, что это. Но почувствовал боль над правым глазом, и дотронувшись заметил кровь на пальцах. Кто-то вошел в палату. — У вас все нормально? — Мой мальчик, — мама потянулась к нему, заплакала. А Робби не стал от нее отстраняться. — Все нормально. Санитар с подозрением глянул на них обоих. — Тебе лучше не задерживаться тут. Робби незаметно кивнул. Обнял маму. От подоконника несло холодом. Он аккуратно подсунул руку под колени матери, второй рукой подхватил под плечи и понес к кровати. Мама была такая маленькая, справиться с ней можно было без труда, и кажется, она пришла в себя. Заметила горшок с гортензией на тумбочке. — Какая красота, — а потом снова заплакала. — Мам, мам, — Робби погладил ее по волосам. — Это я сделала. Я причинила боль своему мальчику. — И вовсе это не больно! — бодро сказал он. — Мелочь. Ты лучше ложись поудобнее, — и он начал рассказывать все те диковинные истории, которые выдумал на ходу, про отличную учебу, про отца, который регулярно звонит, про своих друзей, которые его просто обожают и постоянно устраивают ему сюрпризы. Она робко поинтересовалась у него насчет девушки, и Робби сказал ей, что у него скоро свидание. — Приведи ее ко мне…или нет, — вдруг испугалась она. — Познакомь, когда меня отсюда выпустят, не хочу, чтобы она видела меня в таком виде. — В каком таком виде, мам? Ты самая красивая женщина во Вселенной, — он звонко поцеловал ее в щеку. — Она блондинка? Пусть бы была блондинкой. У нас в роду столько кареглазых шатенов… — сказала она, засыпая. — У твоего отца слабые гены…и обязательно дай ей послушать «(What’s the Story) Morning Glory? *». Если ей не понравится, то я против вашего союза, так и знай… А потом она уснула. Когда Робби вышел из больницы, заметно похолодало. Начало темнеть. Он оглянулся вокруг. Сандера нигде не было. Это было дичайшей глупостью — тащить его сюда. И ведь Робби даже не мог его предупредить, что возможно задержится. Каков кретин. Сандер, наверное, домой ушел. Никто бы не стал ждать на его месте. Робби почувствовал облегчение. Ему не хотелось ни с кем говорить. Хотелось только попросить у Йенса прощения, и еще все-таки спросить номер Сандера, чтобы и перед ним извиниться. Он вытащил телефон, но потом подумал, что все эти извинения можно отложить до лучших времен. Он постоял какое-то время возле больничных дверей, а потом вспомнил о письме, которое лежало у него во внутреннем кармане куртки. Вытащил и перечитал. Внезапно ему с ужасающей силой захотелось, чтобы этот человек оказался рядом. Он бы точно понял Робби, он бы нашел для него утешительные слова. Как он выглядит? Даже его пресловутая богатая фантазия не позволяла Робби представить то, каким этот человек может быть. Он попытался примерить на него внешность Йенса. Но Йенс подходил, пожалуй, меньше всего. С тоской подумал о том последнем разе, когда они были только вдвоем и говорили о всякой чепухе. Кажется, это было так давно, и Нор уже целую тысячу лет ходит в его девушках. И Робби вдруг так остро захотелось поговорить с Йенсом, не просто перекинуться глупыми смс-ками, не просить прощения и оправдываться, а просто говорить. Пускай о чепухе. Собственно, что в этом тяжелого? Вот возьмет и позвонит прямо сейчас и про маму расскажет даже. Но он не звонил, только шел и думал о том, что сделает это и то, пойдет туда и сюда. Ему казалось, что у всех в мире свои дела и никому на свете не захочется отвлекаться на его проблемы. — Я думал, тебя тоже туда уложили, — Сандер вдруг догнал его, быстро пошел впереди, лицом к нему. — Боже, чувак, — Робби схватился за голову. — Я такой болван! — Продолжай, продолжай, — заулыбался Сандер. — Я просто…это было так глупо…у меня ведь…я даже не подумал…мне казалось…короче, прости меня! — Ага, я понял, — вдруг сказал Сандер с хитрой улыбкой. — Ты, наверняка, закончил свой визит вежливости за пятнадцать минут, а потом стоял, выжидая. Наверное, думал, вряд ли этот придурок будет так долго ждать ради халявной еды. Но вот он я, придурок, который ради халявной еды готов ждать, куда больше! — он иногда щурил глаза от сигаретного дыма, и быстро выдыхал дым куда-то в сторону. Робби молчал целую минуту, а потом громко рассмеялся. И ему вдруг стало легко и свободно. Он снова дотронулся до кармана, погладил его. Сандер заметил этот жест. — Что там у тебя? Робби махнул рукой. — Ничего. — Так уж и ничего, — с подозрением выдал Сандер. — Не твое дело, — он сказал это без злобы, и Сандер равнодушно пожал плечами. Он хотел отпустить еще какую-то шутку, но вдруг посерьезнев, спросил: — А это что? — Что? — спохватился Робби. Сандер кивнул на его правый глаз. — А, ерунда. Врезался в косяк. Ясное дело — Сандер ему не поверил. — Что ж, я обещал тебе жратву, а я ЧЕЛОВЕК СЛОВА, — весело сказал Робби, передразнивая манеру Сандера в библиотеке. — Пойдем? Сандер кивнул.