Триггеры

Он заказал целую гору еды, но почти ничего не съел, а только пил и болтал. Так задорно и весело, что Робби только и оставалось — смеяться, и округлять глаза от его безумных историй. Было ли в этом хоть что-то от правды? Вправду что ли он автостопом исколесил всю Европу и зайцем сумел прокатиться на Allure of the Seas*? А эта история про знакомство с Мадонной? Проблема была в том, что все эти истории он оснащал таким количеством подробностей, деталей, красок, имен и дат, что волей-неволей можно было и поверить. — … и я сказал, что смогу открыть бутылку пива глазом, — он рассмеялся. — И открыл! А они не верили! — Пиздишь! — неверяще произнес Робби. Они сидели в небольшом баре почти у самого берега Шельды. Сандер сказал, что ночью тут красиво и ЗЛОВЕЩЕ, а у Робби не было желания спорить. Чтобы доказать, что «не пиздит», он потребовал у бармена новую бутылку пива, и попросил не открывать ее. — Ты собираешься повторить это? И когда Сандер кивнул, Робби отобрал у него бутылку. — Ладно, не пиздишь, — хохотнул он, — Но я не хочу, чтобы ты остался без глаза. — Но ты не веришь мне! — возмутился он. — После историй о знакомстве с Мадонной-то? По-моему, открывание бутылки глазом еще не самое фантастическое, о чем ты рассказываешь. — Так ты и в Мадонну не веришь! — пораженно воскликнул Сандер, и сказал это громче, чем следовало, потому что люди оборачивались на них. — Верю, верю, — успокоил его Робби. Сандер, наконец, замолчал, и принялся за еду. Робби чувствовал себя хорошо, тут в этом крошечном баре, где столики стояли почти вплотную к друг другу, где звучала какая-то приглушенная музыка и порции еды были здоровенные, где был самый вкусный на свете тушеный кролик, а Робби вообще-то кроликом пренебрегал, и где пиво пахло дубовыми стружками. Ему было так хорошо тут с Сандером и его безумными историями, что даже инцидент с мамой казался каким-то далеким, даже вымышленным. Его мама не могла так поступить, она же любила его. А воды Шельды и вправду были очень красивы, они как будто ловили фонарный свет и уносили его куда-то в свое логово. Лес на том берегу стоял черным непроницаемым частоколом. У самого берега, несмотря на накрапывающий дождь, прогуливались парочки. И тут, как назло, Робби вспомнил Йенса. Наверное, тоже гуляет сейчас где-то с Нор или хуже, они решили, что сегодня холодно для прогулок. Остались дома, в постели, а дальше… Он зажмурил глаза, со всей силы. Это всегда помогало избавиться от ненужных фантазий. И в этот раз тоже помогло. Его смутило, что он подумал об этом со злостью. Не должен был. Не должен то, не должен сё. Он вдруг понял, до чего его достало щадить чужие чувства. Иногда хотелось просто раскрыть грудную клетку, как полы пиджака, чтобы все чувства сами выпорхнули оттуда. Чтобы все, наконец, увидели, что ОН такое. Удивительно, но с тех пор, как он узнал о Нор, даже те сны Робби уже не снились. — Это ведь сделала твоя мама, — сказал вдруг Сандер, указывая вилкой на глаз Робби. Робби хотел огрызнуться, хотел сказать, что это не его дело. Но это было бы глупо. Он ведь сам позвал Сандера с собой, раз уж ему так хотелось соблюдать конфиденциальность, то пошел бы один, а потом со спокойной совестью врал бы всем про дверной косяк и свою чудовищную неудачливость. — Да, — ответил он спокойно, и сделал глоток пива. — И часто она так? — Не часто. Но бывает. — И ты прощаешь ее? — Конечно я прощаю ее, она же моя мама, — усмехнулся Робби. — Пффф… — Сандер проткнул вилкой тушеную морковь. — Что еще за «пффф»? — Робби аж подобрался на стуле. — Тупой аргумент. «Она же моя мама». А если бы она колотила тебя до смерти? Ты бы тоже сказал, что любишь ее? — Я бы сказал, что она больна, она моя мама, и да, я все равно ее люблю, — ответил он, чеканя каждое слово. — Есть разница между тем, когда тебя бьет здоровый человек и больной. — Нет разницы, — безапелляционно заявил Сандер. — И что ты хочешь сказать? Что мне нужно заявить в полицию на собственную мать? За этот пустяк? — он дотронулся до небольшой ранки у себя над глазом. — Я хочу сказать, что нужно быть осторожным. И держаться от таких людей подальше. По крайней мере, пока они представляют угрозу. Робби удивился его холодности. — Я не собираюсь держаться подальше от своей матери, что за чушь ты городишь. — А этот твой, — он небрежно повел вилкой у Робби под носом, — Твой тайный воздыхатель. Как думаешь, его остановит твое обращение с трибун? — его губы скривились в ухмылке. — Я уверен. — С чего вдруг? — Сандер глянул на него заинтересованно. — А с чего вдруг тебя это ебет? — тоже заинтересованно спросил Робби. Сандер на минуту растерялся. Но быстро нашелся. — Мы же с тобой на сегодня закадычные друганы. Я, типа, переживаю за тебя, чуть с мамой твоей не познакомился. Имею право. — Имеешь право? — хохотнул Робби. — Ага, — нагло заявил Сандер. — Погоди-ка. Что еще за «сегодня закадычные друганы»? Это, типа, завтра ты будешь вести себя как в первый день? — А как я вел себя в первый день? — Как полный мудак. — Да ну. Но потом же я исправился, и ты почти влюбился в меня, разве не так? Робби наступил на его ботинок под столом и захохотал. — Эй! У Робби от этих его слов про «чуть не влюбился» сердце ходуном заходило. Не влюбился. Ни за что. В такого нельзя влюбиться. У него же на лице написано — «Я растопчу твои чувства». С ним будет страшно и непредсказуемо, с ним сгоришь к чертям, такие только вот так играются, и по-настоящему не полюбят. А почему он вдруг пришел к такому выводу, Робби не смог бы себе ответить. Но красив, до чего же красив, подумал он, глядя на то, как Сандер расправляется с бифштексом. Голову запросто вскружит, и мне вон даже сумел вскружить, хоть я и отрицаю это. Да чего отрицать, уже нечего там отрицать. Он вспомнил, как на каком-то предмете, на истории, наверное, им рассказывали про греков. Про то, что они делили любовь на несколько видов. Так вот Сандер это чистая «Мания» — тревога, напряжение, боль, смятение, ревность, одержимость. Что-то беспокоящее было во всей его фигуре даже, когда он просто поедал свой бифштекс. Как смотреть на спокойное море и видеть вдалеке свинцовые буревые тучи. Что-то в нем отталкивало, но что-то притягивало с такой силой, что, пожалуй, без него уже невозможно было бы выжить. Как будто если потеряешь его, из цепи выпадет важный структурный элемент, без которого вся работа пойдет прахом. Когда Робби размышлял над этим, Сандер вдруг поднял голову, Робби уперся взглядом в родинку над его верхней губой и чуть не выдал себя с потрохами. Чертовщина какая-то, его будто нарочно вылепили в какой-то дьявольской мастерской. Но были же еще родинки на щеках, эти крошечные шрамы, и побольше у глаза. Были же еще эти ресницы. И те по-настоящему преступные родинки на шее. Была же еще его кожа, теплый бархатный песок, и глаза, в цвете которых Робби до сих пор не определился. Он просто поверить не мог в то, что одна Бритт владеет всем этим безраздельно. Это была какая-то фантасмагория, так же, как если бы один в мире человек владел самой дорогой в мире картиной, держал ее в своем грязном подвале и иногда приходил полюбоваться. Впрочем, он понимал, что это очень пьяные мысли. Что утром от них останутся только лохмотья и привкус стыда. Но пока ничего поделать с собой не мог. Он понимал, что пялится уже откровенно и недвусмысленно и не хотел дать Сандеру еще один бесконечный повод для шуток. — Я хочу на воздух, — он встал, пошатываясь от выпитого. В принципе, не так много-то он и выпил, но ему вдруг начало казаться, что тут слишком душно и тесно, хотя вначале эта атмосфера ему нравилась. — Все нормально? — Сандер поднялся за ним. — Да, да, — и даже куртку не взяв, Робби вдруг пошел к выходу. Ему казалось, если его легкие сию же минуту не наполнятся свежим воздухом, то он просто задохнется здесь. Дверь звонко и весело захлопнулась за ним, и он упал в эту осеннюю свежесть, как падал летом в озеро, с разбегу, содрогаясь от холода и неожиданности. После тепла и барного чада, Робби весь задрожал. Он стоял, стуча зубами и выдыхая облачка пара. Глядя на небо, которое было плотно укрыто темно-серым покрывалом. Ни звездочки. Только самолетные огоньки. А на водной глади мерцали фонари. Слышно было как переговариваются редкие прохожие. И в этот момент снова зазвенел колокольчик на дверях. Потом хлопок. — Ты в порядке? — он никогда не слышал в его голосе столько беспокойства. Так что, наверное, мерещится, подумал Робби. Обычное человеческое участие. — Я что-то не так сказал? — ну вот опять. — На-ка, надень, — и он надел на Робби куртку, даже руки заставил просунуть. И стоял так недвижимо напротив, даже ничего не говоря, пока Робби не поднял на него глаза. — Что? — улыбаясь спросил Робби, чувствуя, как его голос предательски дрогнул ровно три раза, на каждой из букв этого слова. — Я хочу тебя поцеловать, — он сказал это так серьезно, что Робби даже не придумал, что можно было бы возразить. Ему уже давно перестало казаться, что этот день реален. Что он может чем-то здесь управлять. Это было похоже на один из его снов, но даже если так, то ему не хотелось просыпаться. Он почувствовал тот самый запах яблочных сигарет, и почувствовал, как живот Сандера коснулся его живота. Как сухие губы невесомо коснулись его губ. — Пожалуйста, не сопротивляйся, — он чувствовал каждое крошечное движение его губ, тепло его дыхания, и не понимал, зачем бы ему понадобилось сопротивляться. Так невообразимо близко увидел все родинки на его лице, те, что раньше совсем не замечал, и это было какое-то благословение. Так ему, по крайней мере, почудилось. Как будто он все-таки прокрался в тот подвал, выкрал картину и теперь любуется ею. Сандер провел своими губами по его губам, и все это он делал с открытыми глазами, глядя прямо в глаза Робби. Запомни меня. Я сделаю так, что это отпечатается в твоей памяти на десятилетия. Что каждый, кого ты поцелуешь за свою долгую жизнь — твои мать, отец, твои друзья, твои дети и внуки, каждый из них напомнит тебе обо мне. Некоторые мимолетно, некоторые так ярко, что тебе захочется отмотать всю свою жизнь назад, ради этого мгновения. Запомни меня. Я сделаю так, что ты полюбишь меня, ты уже полюбил меня. Ты будешь любить меня, даже думая, что любишь кого-то другого. Этим поцелуем я делаю тебя своим. Куда бы ты не пошел, куда бы не пытался от меня сбежать, как бы сильно не ненавидел меня, все равно тебя неизбежно будет влечь только одно мое имя. Посмотри в мои глаза, и запомни меня. Заклинание было прочтено, он закрыл глаза, и ворвался в рот Робби поцелуем. Робби почувствовал, как металлический шарик щелкнул его по зубам, почувствовал привкус железа и теплую сладость его языка. Почувствовал вдруг как от этого по всему телу разливается легкость, как будто этот поцелуй должен был стать панацеей от всего, как будто он делает его свободным и смелым, неуязвимым. Почти как то письмо. Он почувствовал себя нужным, необходимым кому-то до боли. И пусть это чувство скоро растает…пока оно было прекрасно.