Триггеры

— На вот, погляди. Видишь, какая красивая…эта голубая, а эта розовая, эта побольше. Не сможешь ее проглотить? Тогда мы ее сломаем. Эту просто положишь под язык. Ты даже не заметишь, как она там растает. Ну, конечно, я тебе обещаю. Полегчает. Ты как маленькая, ма. Три родинки, одна из них прячется в складке кожи, когда он улыбается. Две другие в уголке губ. — Мам, ну ты же хочешь поправиться. Я хочу, чтобы ты была со мной. Такой забавный завиток волос у уха, похожий на раковину моллюска. Сандер только не может понять точно, какого цвета его глаза, когда он склоняется над рукой матери. Но весь он, его волосы и лицо даже глаза как будто источают какое-то охряное свечение, волосы…он задумался. Однажды он видел что-то такое. Видел место, которое было пропитано этим цветом, целый город. Старая Сиенна, Пьяцца дель Кампо в свете ночных фонарей. Он, конечно, чувствует, что не должен так себя вести, что нельзя вот так бессовестно подслушивать чужие разговоры в приоткрытую дверь, но ничего не может поделать. Эти волосы цвета Пьяцца дель Кампо не отпускают его, и глаза. И руки, которыми он все эти таблетки держит. — Сандер, ты чего тут? Его бесит этот контроль. Глаза, которые следует за ним по всей этой больнице с тех самых пор, как он прибыл сюда. Мама, врачи, какие-то родственники, которые смотрят на него с омерзением, потому что знают, откуда мать его вытащила. И мать он ненавидит, он всех ненавидит. Там, где он был, было хорошо. Всем было плевать на него. Он творил глупости, и никто не любил его настолько, чтобы смотреть так, как смотрят эти. Как будто он пропащая душа. Нет, не пропащая, как будто он на грани, не совсем испорченный, начал подгнивать, но все еще можно исправить, если поменять почву, добавить грунта, и чаще поливать. Ему хотелось рассмеяться им в лицо и сказать, что ничего не поможет. Что он просто такой, это не болезнь, кретины. Это просто я. Безответственный, ленивый кусок дерьма, который хочет только пить и трахаться, иногда покурить. Вот, прямо, сейчас покурить, в палате, и чтобы все эти гребаные датчики сработали, чтобы зазвенела сирена, его залило водой, и всех залило водой, даже этого мальчика с волосами цвета Пьяцца дель Кампо. Особенно его. Ох, Сандер бы поглядел на это. И на то, как он суетится вокруг своей мамаши, как таблетки в его ладонях разбухают. Твоя мамочка не будет в порядке, малыш. Брось ее и приходи ко мне. У меня под подушкой, в наволочке вшиты такие чумовые колеса, ты улетишь от них. И тебе не нужен будет никакой «друг». Ты забудешь про свою безответную любовь, я заставлю тебя. Поверь, как только ты попадешь в мои руки, ты больше и думать ни о чем не сможешь. Ты захочешь получить вид на жительство в моей постели. Вместе полетаем и сбежим отсюда. Брось свою мамашу, таким как она не помочь, она как я. Таблетки — это плацебо, ими не вылечишь душу. А душа у нее испорченная. Однажды в Риме в душной комнатенке, в которую его провел парень с почти с такими же волосами как у этого Робби, и они трахались там до потери пульса, под колесами и травой он тоже думал о душе. О ее существовании, о телах, об удовольствии. Удовольствие — это все, что он когда-либо хотел испытывать. Оргазм за оргазмом. Кончать в этого парня столько раз, чтобы он наполнился его спермой, а потом взорвался. Это было бы весело. Он рассмеялся своим мыслям, представляя как усатый синьор Мальдини утром приходит за платой и видит стены, заляпанные спермой, и Сандера курящего травку. Этот парень под ним что-то говорит Сандеру по-итальянски, и Сандер его понимает. Он теперь на многих языках понимает. Все языки похожи. Он чувствует в себе силы выучить их все. Почему ты смеешься, спрашивает у него этот парень итальянец с красивой оливковой кожей. Смеяться, получать удовольствие и кончать — потому что это все, чего я хочу. А ещё снова покурить. А потом уехать из этого жаркого города. Города, который тоже воняет, где все душатся ужасными духами и мажут волосы воском, где его провожают сальными взглядами. А ему это нравится. Но город, сущий кошмар. — Сандер? Ну что? Не надо смотреть на меня так, как будто собираешься меня спасти, думает он, глядя на маму. Она приходит уже в который раз? Она приходит каждый день. Как тот мальчик. И его тошнит от нее. Мам, ты знаешь, что я делал, пока ты искала меня? Я переспал с парнем втрое старше себя. Мы трахались на обеденном столе в его доме, и он сказал, что нам нужно заканчивать быстрее, пока не пришли его дети и жена. Мама, его дочери было столько же, сколько и мне. И я нашел ее потом. И мы трахались. В гараже ее папочки. Ох, мама. Ну, положи же на тумбочку. Мои старые рисунки? Ты хочешь сказать, что я должен смотреть на эти рисунки после того, что видел в галерее Уффици, после всего, что я видел в Прадо? Не смейся надо мною, мама. Рассказываешь мне про папу и тетю «как ее там», про то, как теперь чудесно дома, улыбаешься. Мне срать, мама. Этот мальчик приходит и на следующий день. Но в тот день Сандер уже не остается на него посмотреть. Его глаза и голос, которым он рассказывает своей полоумной матери о какой-то нелепице, о своей выдуманной жизни, о какой-то девушке, уже в четвертый, наверное, раз, сводят Сандера с ума. Твоя мать психопатка, хочется крикнуть ему, пока они там тихо воркуют в палате. Она ненормальная, дура, помешанная, она говорит сама с собой и зовет молодого санитара «Робби», она и его так звала, но он послал ее. А она и забыла. Дура набитая. Блаженная Августина*, или кто там, сколько их было этих блаженных. Сандер в тот день сбегает из больницы. Он и из школы сбегал. Три раза. И отсюда раза четыре. Сладу с ним никакого, однажды он подслушал. Бабушка Грета сказала это. Нужно поместить его куда-нибудь. Позор семьи. Вы знаете, что он путается с Бритт? Такая хорошая девочка, ангелок. Он ее испортит. Ага, он и испортил. Раз десять, наверное. А она приходила к нему даже, когда он послал ее нахуй. Тоже больная. Ненормальная сука, которой нравилось, что он шлет ее, что называет истеричкой, которая смеется, когда получает от него пощечины. Доводит, бесит. Ее, видите ли, бесит ее семья, но она все равно должна играть перед ними пай девочку, она надежда семьи. Сандер тоже один, но он не хочет быть ничьей надеждой. Что вообще это такое — быть чьей-то надеждой? Надеждой на что? Он это не понимает. Тогда ночью на скамейке, когда он позвонил маме, ему показалось, что он понял. Надежда — это…черт, когда он просто думал об этом, в голове все гудело, и ему хотелось покурить. Мама упекла его сюда. Сказала, что так нужно, а он, вроде, и не противился, а потом еще и мальчика этого увидел. Робби. Робби. Робби. Как там было у Набокова… «кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу». Нет, тут не так сложно. Язык просто двигается к зубам, а потом уползает на последнем слоге. Робби, который влюблен в лучшего друга, но рассказывает своей чокнутой мамаше про какую-то вымышленную девушку. Все вранье. А она, дура, верит. Все-таки, какие же эти матери идиотки. Почему они верят во всю чушь, что им плетут. Хотят, наверное, поверить. Вот и его мама. Но он свою маму никогда не щадит. Он всегда говорит ей, как есть. Бывают моменты, когда любит, и он ей открыто это заявляет, бывает когда ненавидит, и тогда он тоже не молчит. Сегодня он убегает из больницы, потому что не может слышать ложь. Потому что, когда он слышит ложь, ему хочется разрубить ее мечом и плюнуть в лицо лжецам. Потому что он не может слышать, как этот мальчик Робби рассказывает маме о девушке, когда на самом-то деле, ему хочется трахаться с парнями. Но ворваться туда, вывалить все на стол он почему-то не может. Вот и бежит. К этой чокнутой Бритт, которая спрашивает есть ли у него «что-нибудь», потому что ее дома, типа, достали и в учебе полный пиздец. — Мой отец говорит, что ты дьявол. Говорит твоей маме, что знает место, где такими, как ты занимаются. — Занимаются? — он делает вид, что его это не волнует. Мама никогда не запихнет его в заведение, о котором болтает этот урод, папаша Бритт. Они курят травку, высшего сорта, такую от которой даже голова не болит, от которой мысли проясняются, и Сандер понимает, что надо валить в любом случае. Ему сейчас так хорошо, он как будто оседлал саму радугу, и с чего кто-то хочет с этой радуги его согнать. Постоянно такие находятся. Его подружка, с сиськами Афродиты Милосской везет его с собой в Брюгге. Сиськи Афродиты Милосской, почему? Даже не спрашивайте. Но ей нравится, когда он так о ней говорит. В Брюгге они отлично проводят время. И он изменяет ей напропалую. В таком красивом городе, с кучей каналов и древностей он находит самые злачные, самые омерзительные заведения, где позволяет делать с собой все, что угодно. Откуда уходит ранними холодными утрами, полный жизни и чужой спермы. Но ему весело. А подружке с сиськами Венеры Милосской отчего-то нет, и она предательски сдает его мамаше. Его унизительно проверяют у врача. Унизительно для мамаши, потому что ему-то плевать, он на радуге. И он снова оказывается в той же больнице. Теперь все меняется. Так круто меняется, что он сам себя не узнает. Ему только и хочется, что спать, спать, спать…он готов даже ссать в постель, чтобы не просыпаться лишний раз. Его тело как будто износилось. Оно по-прежнему прекрасно внешне, но внутри… Внутри его как будто оскопили. Он худеет и врачам приходится ставить ему эти проклятые капельницы с парентеральным питанием, но нормально есть тоже приходится, а еще пить чертовы лекарства. Ему снятся кошмары. Снится та жуткая картина Гойи*, которую он увидел как-то в Прадо. Это снится ему часто, и он никогда не может проснутся до самого утра в такие дни. Самостоятельно, как обычный человек, когда ему снится кошмар. Приходится терпеть до утра, пока кто-нибудь не придет. До самого чертового утра. Это похоже на мескалиновый приход. На плохой мескалиновый приход. Животный страх и сердце стучит как бешеное, ему кажется, что он вот-вот должен умереть, но потом все проходит. Но в одну такую ночь он вдруг просыпается. — Эй, — кто-то гладит его по волосам. — Малыш. Какой еще малыш? И чей это голос? Ему кажется, что сон еще не закончился. Но у того сна всегда было одинаковое содержание, спектакль шел четко, без импровизаций, и этого «малыш» там точно не было. — Все хорошо? — он уже полностью открыл глаза. Это была она. Та самая, полоумная, чокнутая, блаженная Августина. Мама Робби. Она разбудила его как раз в тот момент, когда страшный Сатурн собирался откусывать ему голову. — Я проходила мимо, и мне показалось…у тебя дверь была открыта. Он впервые увидел ее так близко. Маленькая. Востренькое лицо, с глазами цвета орехового дерева. Была ночь, и вся эта ситуация казалась странной. В последний раз Сандер видел ее месяц назад, и она была более… «сумасшедшей»? — Хочешь, расскажу кое-что? — вдруг спросила она. А он все еще был в смятении, и не знал, как ей ответить. По правде, он испугался ее. — Я рассказывала эту историю своему сыну, если ему снилось что-то плохое. — И это помогало? — наконец, заговорил он. Но шепотом, как будто в палате был еще кто-то, кроме них. — Всегда. — То есть, только на тот раз, когда вы рассказывали? — недоверчиво поинтересовался он. — А потом все это гов…плохое снилось снова? Она улыбнулась, заправила за ухо прядь волос, такого же цвета как ее глаза. — А ты очень скептичный, да? — Есть немного, — тоже улыбнулся Сандер. — Это история о девочке по имени Сара Уильямс. Ну так вот, однажды… — Погодите-ка, — Сандер приподнялся на кровати. — Не о той ли Саре Уильямс, у которой есть мачеха и младший брат Тоби? — Черт, а тебя не проведешь, да, — усмехнулась она. — Любой дурак знает эту историю. Это же из фильма «Лабиринт». — Ну, не любой… -, она поправила складку халата. — То есть, вы хотите сказать, что ваш сын всерьез верит, что это ваша личная…лично вами выдуманная история? — Ага, — весело кивнула она. Сандер выдохнул и рассмеялся, впрочем, быстро прикрыв рот рукой, потому что смех получился слишком громкий. — Робби очень наивный мальчик. — Или не смотрит телик, — он замолчал на минуту, а потом спустился в кровати, накрывшись одеялом. Он видел этот фильм тысячу раз, мог бы даже наизусть его пересказать. «Я прошу так мало. Просто трепещи предо мной, люби меня, делай, то, что я говорю, и я буду твоим рабом». Но сейчас, ему почему-то очень сильно захотелось, чтобы она рассказала. А попросить было неловко. В детстве ему хотелось вышвырнуть эту глупую Сару Уильямс, потому что она воротила нос от Джарета*. — А я все равно расскажу, — сказала она, будто прочитав его мысли. И он не противился. Утром он увидел ее снова. Она прошелестела мимо его палаты, заглянула на минуту, а потом исчезла. Как будто поманила, оставила его в смятении после долгого, хоть и без кошмаров, сна, и ушла. А он лежал, глядя в потолок, не чувствуя в себе сил даже пошевелиться. Снова заснул, и поспал-то, кажется, всего минуту-две, но выяснилось, что уже полдень. Спать все еще хотелось смертельно, но тут он вдруг услышал музыку. Такую знакомую…в этой обстановке. И не поверилось даже. Он закрыл глаза, думая, что это где-то в его голове, но потом совершенно отчетливо разобрал. И поднялся резко, чтобы еще раз прислушаться. Wake up you sleepy head Put on some clothes, shake up your bed Put another log on the fire for me I've made some breakfast and coffee Когда он пришел к ней в палату босой, в одних пижамных штанах, она собирала вещи. — Это что, «Oh! You pretty things» только что была? — спросил он с подозрением. — 1971 год, из лучшего в мире альбома «Hunky Dory*». — Я бы не стал делать таких громких заявлений, Августина. Она обернулась. — Почему ты зовешь меня так? Сандер растерялся, это у него вырвалось само. — Просто. Имя красивое, вам подходит. Так, кстати, какую-то королеву звали. — Да, ну. Сдается мне, ты врешь. Но да ладно, — усмехнулась она. — Мне нравится. — Вы куда-то уходите? — Домой. Завтра, — весело ответила она. — К своему мужу и сыну, — она сказала это с таким счастливым придыханием. Как будто и вправду была какой-то святой великомученицей, которой обещали показать чертоги Бога. — Это что, виниловый проигрыватель у вас? — вдруг переключился он. — Что я, по-твоему, буду слушать свой любимый альбом на itunes? — Вы мне нравитесь все больше и больше, — сказал он, задумчиво и невесомо поглаживая тонарм, и глядя на то, как спокойно она собирает вещи. Перемены в ней поражали его. Это как будто был совсем другой человек. Не та безумная баба, которая ходила по коридорам растрепанная и называла всех «Робби». Что с ней случилось? Лекарства? Психотерапия? Конечно. Но было что-то еще определенно. — Сын принес его мне. Завтра он придет, чтобы помочь с вещами. Хочешь, я вас познакомлю? Вот оно что, подумал Сандер. Этот мальчишка. Этот влюбленный мальчишка, с волосами цвета Пьяцца дель Кампо. Неужели у него получилось? Быть такого не может. Августина вертела что-то в руках, а потом уронила. Это что-то покатилось прямо под кровать, и она немедленно полезла туда доставать. — Погодите, я помогу. — Боже, закатилось прямо за радиатор. — Отойдите. У нее был такой испуг в глазах, как будто она вот-вот потеряет самую важную вещь на свете. Сандер приподнял кровать, сдвинул ее в сторону. Это было всего лишь кольцо. Обручальное. И он протянул ей его. — Ты ангел. Простые слова. Но они вдруг заставили его покраснеть. Ему немедленно захотелось нагрубить ей. Может даже, отобрать это кольцо обратно и вышвырнуть его в окно. Но он ничего не сказал ей. Ушел к себе. И ни с кем знакомиться он не собирается. Никакой он не ангел. И ему совершенно плевать, что завтра она уйдет, а он останется один. Он ушел, и кровать оставил как есть, почти посередине палаты, пусть будет так, пусть сама с ней разбирается, или просит кого-то другого, или пусть глупо спит на кровати посередине палаты. Пусть убирается вместе со своим проигрывателем и лучшим альбомом, который уж точно не лучший. Потому что лучшим был «The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars». Она ничего не смыслит в музыке, полоумная Августина. Он бросился на свою кровать, желая уснуть. Но ничего не выходило. Иногда до него доносились отзвуки то «Kooks», то «Queen bitch», и он зажимал уши. Ты ангел. Звенело у него в ушах, а потом перебивалось уже другим. Ты дьявол. Мой отец говорит, что ты дьявол. Почему теперь совсем не получается уснуть? Почему день стал таким длинным? Он весь день просидел у себя в палате, на окне, пытаясь что-то читать, но большей частью, глядя на улицу. Ему страшно было пропустить…пропустить ЕГО. Но ведь она сказала, что он придет завтра. Так зачем ты сидишь и стережешь его сейчас? И если стережешь, то зачем? Ты что, действительно хочешь с ним познакомиться? Думаешь, он и тебе сможет помочь? С чего бы? Кто ты такой? Ночью он все же уснул, закрыл дверь, подпер ее стулом, чтобы никто не приходил его утешать, и рассказывать глупые истории. Он не нуждался ни в чьем утешении. Он сам по себе. Утром он увидел его. В окно. И растерялся. Конечно, дверь уже не была подперта, но что, если они все-таки войдут сюда? Что если она все же пожелает их познакомить? Нет, он не хотел. Это знакомство ничего бы ему не дало. Только показало бы ту безумную разницу, которая пролегает между ним и этим пареньком. Он шел решительным шагом. Еще минута, и он будет здесь. Нет, ни за что. Ни за какие деньги мира, он не хочет знакомиться. — Не понимаю. Он почти никогда не выходит из своей палаты. — Может, он у врача, — ласково успокоил ее Робби, потому что она действительно расстроилась. Рассказала ему историю, как повстречала тут замечательного мальчика, пообещала познакомить, потому что они с Робби, кажется, ровесники. — Он был немного расстроенным вчера. Я приходила ночью, но дверь была заперта. — Мам, ты что ходишь по чужим палатам ночью? Этого нельзя делать, — терпеливо, как ребенку разъяснил ей Робби. — У него были кошмары. Помнишь, как у тебя, когда… — Маааам…ты что, рассказывала ему историю про Сару? — Ну, да. Подумаешь. Почему бы и нет. Я ужасно хотела вас познакомить, — расстроенно произнесла она. Робби даже удивился такому ее порыву. — Может быть, он просто не хотел знакомиться, — с улыбкой ответил он, и поглядел на шкаф с приоткрытой дверцей. — Но почему? — Мам, люди не всегда хотят заводить новые знакомства. — Но почему? — снова повторила она. — Может, у него не было настроения. Да, так и есть, скорее всего, у него не было настроения, — он снова глянул на шкаф. — Пойдем домой, папа ждет нас. — Я хочу оставить для него это, — она кивнула на большую виниловую пластинку в потрепанном конверте. — Бедный мальчик, ничего не понимает в музыке. — Это же твоя любимая, — удивился Робби. Но она уже положила конверт на разобранную постель Сандера. — Ладно, мам. Нам уже пора, — он поцеловал ее в щеку, чувствуя, что ей стало грустно из-за этого парня, который «внезапно» пропал. Мама пошла впереди, Робби еще задержался на мгновение, уставился на шкаф и подмигнул. Потом, сидя на своей кровати, и сжимая в объятиях конверт с «Hunky Dory», Сандер думал. Что если бы он не задержался? Что если бы не заметил его в этом проклятом шкафу? А он ведь заметил! Боже, какой стыд! Но не выдал. Слава богу, не выдал. Он крепче сжал конверт, улыбнулся. Закрыл глаза, чувствуя себя полным придурком. Ну, что ему стоило познакомиться? Коснуться его. Что, разве от простого рукопожатия от сумел бы что ли подхватить от Сандера эту скверну, о которой говорят люди вокруг него? Это было бы простое рукопожатие. Ничего большего. И он упустил даже это. Упустил свой шанс прикоснуться к чему-то прекрасному. — Что это у тебя? Сколько он так сидел? Вот только когда очнулся, рядом была мама. И дядя. — Мне только что показалось, что я видел здесь одного из своих учеников. — Учеников? — переспросил Сандер, выплывая медленно из своих мыслей. — Филипп, ты слишком много работаешь. Мы вообще-то пришли сюда Сандера навестить, а ты опять о своих учениках. — Боже, Этта, я же просто…а не важно…